Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 27)

Страсть. Ее любимое слово. У нее была огромная страсть ко многому. Особенно, как она говорила мне почти каждый день, ко мне.

Я был лучшим, что когда-либо случалось с ней; именно такого мужчину она всегда мечтала встретить. Мы говорили о том, как обойти очевидные соблазны партнерства; как со временем, возможно, создадим собственную альтернативную фирму: молодую, блистательную, прогрессивную, дальновидную, выигрывающую безнадежные дела. Ох, какие планы мы строили уже после нескольких недель совместной жизни. Ребекка говорила, что всегда хотела иметь детей, но растить мы их будем, поселившись ниже 14-й улицы90, минуя искушение пригородом, куда все еще стремится так много пар. Но мы подождем три или четыре года, пока Ребекке не исполнится тридцать, прежде чем завести детей… К тому времени у нас будет своя юридическая контора, не привязанная ни к какой корпоративной структуре. Мы были полны решимости строить свою профессиональную и личную жизнь совершенно оригинальным и независимым образом.

Планы, планы.

Ребекка любила планы.

Потому что Ребекка нуждалась в порядке. Потому что все в ее жизни до приезда в Нью-Йорк было сплошным беспорядком: оба ученых родителя предпочитали «жить в вечной коммуне», когда дело касалось быта и воспитания детей.

– Мои родители обожали хаос. Мама работала на чердаке; ее крошечный кабинет выглядел так, будто там не убирались лет пять. Она отказывалась от посудомоечной машины; говорила мне с семи лет, что, если я хочу ходить в чистой, отутюженной одежде, мне следует научиться стирать и гладить самой. Отец еще хуже, еще более безалаберный. Мне кажется, они за десять лет не купили ни одной новой шмотки. «Носи, пока не развалится» – таково их кредо. Выращивай овощи в саду и кормись этим. Озаботься созданием собственной компостной кучи. Используй старые газеты вместо туалетной бумаги – зачем вредить деревьям, подтирая ими задницу? Одурманенные ашрамом, они воротили нос от всего, что пахнет деньгами…

– Но очевидно, – заметил я, – что их тяга к социальной справедливости передалась тебе.

– Совершенно верно. Но также и потребность жить организованно и любить красивые вещи. Эту квартиру я беру в субаренду. И ненавижу ее стерильность. Но в прошлом году я отложила семь тысяч долларов. Хочу, чтобы к Новому году на моем счете было еще десять. И у меня пятнадцать тысяч в банке в Омахе – мое наследство от дедушки. Если все сложить, я могу купить половину двухкомнатной квартиры в Вест-Виллидж. Я уже присмотрела местечко. Сразу за Университетской площадью и 11-й улицей. Пятьдесят процентов первый взнос, ипотека и коммунальные платежи составляют около 524 долларов в месяц. Но в следующем году у меня будет доход в 80 тысяч. Мои родители всегда говорили своим друзьям-альтернативщикам: «Ребекка восстает против нас, посвящая себя корпоративному праву с его щедрыми финансовыми подачками». Ты, наверное, думаешь, что я слишком много говорю о деньгах и о том, как они могут работать на меня?

Я невольно рассмеялся, отвечая Ребекке:

– Поскольку я вырос в самой строгой и скучной семье в Индиане – а за это положен приз, – буду очень счастлив разделить хорошую жизнь с тобой.

Планы, планы.

Два месяца нашего романа, а мы уже смотрели в будущее. Как мы курсируем каждые выходные между Нью-Йорком и Бостоном. Как я принимаю приглашение на работу от «Ларссон, Стейнхардт и Шульман» и переезжаю на постоянное жительство в Нью-Йорк и в кооператив Ребекки, купленный через год, считая с июня, и как в краткосрочной перспективе отменяю свою предполагаемую поездку в Париж в конце месяца.

Любовь.

Мы договорились, что между нами не должно быть никаких секретов; во всем предельная ясность и абсолютная честность. Вот почему Ребекка рассказала мне всю правду о пятидесятилетнем Стивене Мейдстоуне, партнере из другой юридической фирмы, с которым у нее был бурный роман на протяжении около года… пока жена не узнала.

Сказать, что Ребекка была слишком увлечена этим великовозрастным парнем – значит ничего не сказать (как она сама призналась).

– Стив говорил мне, что я – любовь всей его жизни.

– Ты думала о нем то же самое?

– Тебе интересно, потому что я сказала тебе, что ты – любовь всей моей жизни?

– Возможно…

– Стив был удивительным. На публике – в высшей степени респектабельный и консервативный тип. Но совершенно отвязный в интимной обстановке.

«Хочется ли мне это слышать?» – тайком размышлял я, когда она пустилась в лирику, рассказывая о члене правления элитного гольф-клуба «Скарсдейл», человеке с ограниченным набором культурных интересов, который редко читал что-либо, кроме юридических документов, но становился (в глазах Ребекки) Генри Миллером91, как только скидывал костюм и галстук от «Брукс Бразерс» на пол в той самой квартире, где мы сейчас лежали, раздетые, на узкой двуспальной кровати.

– Я знаю, все это звучит абсурдно: так привязаться к мужчине, для которого эротическая литература подобна актуарной таблице; придумать какое-то глупое помешательство на нем… что, как я теперь вижу, было чертовым феноменом переноса. Выплескивала злость на безучастного отца-хиппи, полностью вкладываясь в чувака, застегнутого на все пуговицы.

Я уклонился от откровений о своем недавнем прошлом. Говорить о той жизни в Париже – значило бы разворошить многое из того, что мне не хотелось осквернять. Особенно если обнажать настоящую грусть, которую я испытывал в самые знаковые моменты.

И да, меня мучил вопрос, как я мог любить Ребекку, когда мысленно был поглощен Изабель… Хотя и знал, что Ребекка – именно та женщина, в которую мне следовало влюбиться. Потому что по всем очевидным параметрам она была лучшим выбором… Если вдруг кто-то думает, что мы выбираем момент, чтобы влюбиться. Тут во мне снова просыпался юрист/аналитик, но все равно я говорил себе: это женщина, с которой мне суждено было встретиться… и с кем на самом деле возможно будущее.

Перечитывая про себя эти последние строки, я не могу не поражаться собственной безграничной уверенности. Подумать только, всего через несколько недель знакомства я решил, что мне следует поучаствовать в романтической программе, которую Ребекка строила для нас, хотя (по правде говоря) тоже был замешан в строительстве. Да, какой-то голосок внутри мог бы шепнуть: все происходит слишком быстро. И да, я помогаю и содействую этой grandе vitesse92. Потому что убедил себя, что так хочу этого; что это абсолютно правильная судьба для меня.

Неужели я намеренно закрывал глаза на все, что открывалось передо мной? Но, если не считать «пунктиков» Ребекки насчет порядка и контроля, к чему она относилась с юмором, я действительно не видел ничего, что посылало бы предупреждающие сигналы в духе: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Да, не стану отрицать, что секс, хотя и бурный, никогда не переходил в чувственный, однако он ей нравился и она хотела его регулярно. Во всем остальном нам как будто бы повезло: мы подбадривали друг друга и, казалось, понимали, где так отчаянно нужна поддержка. Мы неплохо уживались в маленьком пространстве ее квартирки и при этом знали, что ни один из нас не терпит скученности. Мы говорили бесконечно. И, видит Бог, как мы оба хотели, чтобы эта связь увенчалась успехом; чувствовали, что она успокоит и даже снимет множество сомнений и страхов, что жили в нас.

Точно так же, на волне полной открытости, я наконец рассказал ей все про Изабель. К чести Ребекки, она не стала осуждать меня. И не опустилась до откровенной ревности. Но пыталась выяснить, насколько глубокие чувства я испытываю к «этой полудоступной парижанке моей мечты». В то время как я не требовал от нее практически никаких подробностей об ее любовнике, Ребекка хотела знать все: как это началось, как проходили наши тайные свидания, месяцы тоски, мое омраченное возвращение в разгар ее послеродовой депрессии. И даже дала понять, что, если я захочу поехать в Париж и повидаться с Изабель, она не станет мне мешать… Но не могла обещать, что будет все еще ждать меня, когда я вернусь.

– Это не значит, что я непременно брошу тебя… Просто не могу сказать, что почувствую, если ты решишь, что она – та судьба, за которой ты готов гнаться. Но я с уважением приму твой выбор.

После этого я отменил поездку; отправил Изабель ту телеграмму, убеждая себя в том, что принял правильное решение, нашел потрясающую женщину, и хватит уже гоняться за той, которая никогда не будет по-настоящему предана мне и для которой любое будущее географически невозможно. Я почти не сомневался: все к лучшему. И в ответной телеграмме она желала мне добра… и делала это с элегантностью и отстраненностью, столь свойственными ее взгляду на мир.

Я не смог вернуть деньги за билет в Париж. Ребекка посочувствовала мне и попыталась найти для нас альтернативный вариант отпуска. В течение суток мы договорились провести время в северной части штата Нью-Йорк, арендовав домик в глубине Адирондакских гор. Мы привезли с собой книги, вино, ботинки для пеших прогулок, купальные костюмы для ныряния в прохладные воды ледниковых озер. Мы закрылись от мира на целых десять дней. Хижина была простой, без изысков, уединенной. Дважды в течение полутора недель мы садились в арендованную машину и полчаса ехали в ближайший деревенский магазин, где запасались продуктами. Два раза в день мы занимались любовью. Мы отоспались на сто лет вперед. Мы читали. Случалось, что за долгие часы мы едва обменивались парой слов, и никогда не возникало ощущения, будто молчание нам в тягость. Просто нам вдвоем было достаточно комфортно и без разговоров. Точно так же бывали моменты, когда мы не могли наговориться; и я восхищался тем, насколько мы интересны друг другу; какие насыщенные у нас разговоры; какое между нами взаимопонимание.