Дот Хатчисон – Розы мая (страница 33)

Но сейчас, когда мы подходим к годовщине смерти Чави – а значит, и к годовщине его смерти, – сегодняшнее появление бархатцев отдается болью чуть более острой, чем обычно, и бередит рану чуть сильнее.

День вполне теплый для джинсов и флиса, но на всякий случай я все же заматываю шарфом горло. Куртку раньше носила Чави, и она не в моем стиле, но почему-то я чувствую себя в ней комфортно. Она красная, как моя помада, а шарф темно-зеленый, изумрудный – любимый мамин цвет, – и получается, что я несу по кусочку от них обеих.

Только, конечно, не в духе Эда Гина[21], нет.

Ветераны долго переглядываются, а потом все же делегируют из своих рядов того, кто должен выяснить, в чем дело. Пирс неуверенно прокашливается и, упершись взглядом в доску между нами, спрашивает:

– Ты в порядке, Синенькая?

– Приближается пара тягостных дат, – отвечаю я, потому что это правда, а еще потому что дальше я сейчас заходить не желаю.

Ганни знает, что у меня убили сестру. Все они знают, что я упоминала мать, но не отца. У каждого из нас свои шрамы, и иногда боль – такой же факт, как и память.

– Лэндон не вернулся.

Я роняю руки.

– Мне за это надо извиниться?

– Нет! – вопит Ганни, и Хорхе со Стивеном качают головами. – Нет, – уже спокойнее добавляет он. – Мы лишь хотели убедиться, что он нигде больше тебе не досаждает.

– Я его не видела. – Мне вдруг вспоминается Финни и его озабоченность по поводу Лэндона. – А вы?

Теперь уже все качают головами.

Продвигаю ферзя по диагонали, туда, где его легко съедят, и снова кладу руки на колени. Пирс смотрит на меня недоверчиво, но жертву принимает. Неплохой способ сменить тему.

– Ты еще долго с нами будешь? – спрашивает Корги.

– Чуть меньше шести недель. Мы сейчас заняты по горло, собираем вещи. Избавляемся от того, что таскаем с собой с места на место, сами не зная зачем.

– Женщины такие сентиментальные, – вздыхает Хэппи.

Йелп толкает его локтем в бок.

– Не столько сентиментальные, сколько ленивые, – с улыбкой поправляю я. – Мы так часто переезжаем, что даже и не распаковываем некоторые ящики, а раз так, то зачем рыться в коробках?

– Но если чем-то не пользуешься, зачем это что-то хранить?

– Затем, что некоторые важные вещи перемешаны с обычным барахлом, и выбросить целый ящик просто нельзя.

– Не спорь с женщиной, Хэп, – говорит Корги. – Даже с молоденькой. У них своя логика, не такая, как наша.

Все смеются, и от смеха просыпается Ганни. Моргает, прогоняя дрему, и улыбается мне.

– Вы – бальзам для этих усталых душ, мисс Прия.

– А вы – бальзам для меня, – бормочу я, и это правда. Если не считать Лэндона, павильон – вполне безопасное место. Я чувствую, что не просто принята этими людьми, но что мне здесь рады – со всеми моими шрамами, жутковатыми улыбочками и прочим.

С треском продув Пирсу – он по этому поводу нисколько не переживает, – расписываю неспешную партию с Ганни, а потом брожу по павильону с камерой в руке. Бюро свои снимки получило – пусть пользуются, а мне нужны свои, на потом, когда уеду.

С камерой на шее подхожу к «Крогеру» и вижу уходящего Джошуа. В очередном рыбацком свитере и без куртки. Щелкаю пару раз – он был добр ко мне и не навязывался. Заметив меня, Джошуа улыбается, но не останавливается. Лэндона не видно, и я, подкрепившись, отправляюсь домой. По привычке посматриваю по сторонам, но того ощущения дискомфорта, которое появляется, когда на тебя кто-то смотрит, не возникает.

Посылаю Финни и Стерлинг сообщения о том, что Лэндона никто не видел, возвращаюсь к списку контактов, прокручиваю до Эддисона и нажимаю «позвонить». О нападении на Кейли мне уже известно, я видела фотографию Инары, но пока еще не определилась, написать ли ей или дать возможность решать самой, что с этим делать.

– Даже не знаю, хорошая это новость или нет, – говорит он, выслушав мою информацию о Лэндоне. – С одной стороны, я рад, что он тебе не надоедает, а с другой, искать его теперь намного труднее.

– Почему ты так уверен, что это он?

– А почему ты так уверена, что это не он? – вопросом на вопрос отвечает Эддисон.

– Разве он не произвел впечатления человека достаточно умного?

– Социальная некомпетентность не означает недостаток интеллекта.

– Она означает, что его заметили бы. Будь ты девушкой-тинейджером, тебя не тянуло бы встретиться с ним ночью?

– Будь я девушкой-тинейджером, – эхом отзывается он, – меня мучили бы кошмары от таких мыслей.

– Тогда вот тебе еще один кошмар, – бормочу я, поднимаясь по ступенькам. – Очередная доставка за последние два часа.

Он негромко ругается – густая цепочка резких, отрывистых слогов выдает стресс.

– Что там?

– Не знаю. Что-то тропическое… По-моему, им самое место на бутылочке от загара. Цветы большие, лепестков около дюжины, тоже большие, загибаются на кончиках и напоминают жабо. Тычинка очень длинная. Лепестки темно-пурпурные в серединке с резким переходом к ярко-оранжевому и желтому по краям. – Переключаю Эддисона на громкую связь, чтобы сделать и отправить ему снимок.

– Гибискус, – откликается он через минуту хриплым от усталости голосом. – Ты чувствуешь себя в безопасности?

– В доме, по-моему, никого.

– Прия…

– Это тебя Вик заражает.

– Ты. Чувствуешь. Себя. В безопасности.

– В общем… да. Обещаю, что запру двери. Буду держаться подальше от окон. И возьму нож побольше.

– Ты хотя бы знаешь, где ваши ножи?

– Конечно. Мама нашла их вчера, и сейчас они лежат на столе, ждут, пока мы наберем вещей для еще одной коробки.

На другом конце линии связи слышен мягкий шлепок, и я подозреваю, что Эддисон хлопнул себя по лбу.

– Хорошо. Финни останется с тобой до возвращения с работы матери. Или Стерлинг и Арчер появятся… И не спорь. Придут и останутся.

– Я и не собиралась спорить. – Учитывая, как быстро ездят агенты, на дорогу от денверского отделения до Хантингтона у них могло уйти менее часа. Мама будет дома не раньше чем часа через три. Может быть, им стоит передать дело местной полиции, а потом забрать лабораторные отчеты, думаю я. Впрочем, у них там свои, не известные мне правила.

– Сейчас свяжусь с Финни. А ты, если что, звони мне, договорились? Чтобы я знал, что у тебя всё в порядке, ладно?

– А я проверю запись.

– Хорошо.

Устраиваюсь на диване, кладу один нож на подлокотник, другой – на кофейный столик и открываю лэптоп. Меня не было часа два, может быть, два с половиной, так что найти момент доставки должно быть нетрудно.

Должно быть.

Единственный человек, которого я вижу на записи после отъезда агентов, – я сама. Прихожу и ухожу. Никакой доставки как будто и не было. Просматриваю повторно, медленнее и внимательнее, и нахожу десятиминутный интервал, в течение которого запись останавливается. Замирает на одном кадре. Камеры подключены к вай-фай, считающемуся надежной сетью, взломать которую невозможно.

Проверяю временную отметку и… Боже! Цветы положили на крыльцо перед самым моим возвращением домой.

Нож у меня в руке – и когда только я успела его схватить? – пальцы сжимают рукоятку с такой силой, что побелели костяшки. Ни пешеходы, ни мотоциклисты мне по дороге не попадались, значит, тот, кто положил цветы, приехал на машине.

Не знаю почему, но это пугает меня даже больше, чем если б в момент доставки я была дома одна. Может быть, потому что на улице я чувствую себя уязвимой. Здесь у меня есть оружие – ножи, тупые предметы, софтбольная бита Чави, – а там только баллончик с перцовым спреем.

Пока не кончились цветы, я должна быть в безопасности.

Если повторять это и повторять, то можно и поверить.

Апрель

Джоффри Макинтош содержится в тюремной больнице. Состояние здоровья не позволяет перевести его в камеру. Джоффри постоянно держат на кислороде, поскольку легкие были обожжены при взрыве оранжерейного комплекса. Пластиковая трубка канюли закреплена за головой таким образом, что высвободить ее и причинить вред себе самому он не может. Или же, как подозревает Эддисон, чтобы этот вред ему не причинил кто-то другой. Нападение на Кейли попало в общенациональные новости.

Когда-то он был симпатичным, представительным мужчиной. Садовник… Его фотографии есть в деле и в Интернете. Приятный, харизматичный, за пятьдесят, глаза цвета морской волны, темно-русые волосы, всегда безупречно одетый. В средствах не стеснен – что-то получил по наследству, что-то заработал, немалые суммы тратил на благотворительность.

И, конечно, на оранжерею. На свой Сад.