Дот Хатчисон – Розы мая (страница 27)
Вопреки всему она стала моей подругой, и когда мы с мамой собрались переезжать в Ди-Си, я спросила Эми, сможем ли мы поддерживать связь. И мы действительно переписывались – примерно полторы недели. Я даже не стала беспокоиться, когда она замолчала; в то время мы обе были очень заняты. Эми всегда отвечала, когда появлялась возможность.
Потом мне позвонила ее мать. Она так плакала, что передала трубку мужу, и уже он сказал, что Эми умерла.
Их дочь, мою подругу, убили, и как только он упомянул о церкви и цветах, я поняла, что это как-то связано с Чави. Ни о каком совпадении не могло быть и речи.
Та ночь была не первой, когда я наелась до тошноты. Далеко не первой; к тому времени это продолжалось три года. Но та была худшей. Я так налопалась, что даже плакать было больно, и хватала ртом воздух, чувствуя, что вот-вот тресну по бокам. Мама уже собралась тащить меня в больницу, чтобы промыть желудок, и тут у меня случилась настоящая истерика.
Я не хотела, чтобы Эддисон узнал, насколько все было плохо. И, уж конечно, не хотела, чтобы обо всем стало известно Вику и Мерседес.
Они позвонили мне из Сан-Диего, задавали вопросы об Эми, спрашивали о вещах, необходимых для расследования, пусть даже эти расспросы были противны им самим. Я слышала их обеспокоенные голоса и, хотя меня выворачивало наизнанку, хотела еще и еще – именно потому, что все было так плохо, так больно…
Прошло несколько дней, прежде чем я снова смогла есть, да и то маме пришлось меня заставлять. Желудок сжимался от одного взгляда на еду.
Чтобы отвлечься, я начала изучать другие убийства, потому что не могла отделаться от чувства, будто Эми погибла из-за моего неведения. Мама, заглядывая мне через плечо, делала вид, что ее это не касается, но именно она заметила, что цветы, лежавшие вокруг убитых девушек, совпадают с теми, которые были в букетах, появлявшихся на нашем крыльце в Сан-Диего.
Желтые и белые жонкилии для Дарлы Джин Кармайкл, убитой еще до моего рождения.
Пурпурные каллы для Сорайды Бурре, найденной в семейной методистской церкви в пасхальное воскресенье.
Гипсофилы, «Дыхание ребенка», для Ли Кларк, дочери проповедника в Юджине, штат Орегон.
Венок из жимолости для Саши Вулфсон, двоюродная сестра которой рассказала, что Саша срывала цветы, чтобы попробовать их сладость на язык.
Яркие брызги фрезии для Мэнди Перкинс, строившей сказочные деревушки в садах лечебницы около Джексонвилла, штат Флорида.
Белые гвоздики с красными прожилками и краями, словно их окунули в кровь, для Либби Лафран. Ей едва исполнилось четырнадцать, когда ее изнасиловали и убили неподалеку от Феникса.
Однако ни в Ди-Си, ни в Атланте, после нашего переезда в ноябре, никаких цветов не было. Не появлялись они в Омахе и Бирмингеме – кроме тех, которые присылал идиот-коллега в Небраске. Никаких загадочных букетов, о которых стоило бы рассказать моим агентам.
Если б мы не уехали из Сан-Диего, к нашей двери положили бы колумбины для семнадцатилетней Эмили Адамс из Сент-Пола, штат Миннесота, не имевшей ничего общего с более поздней жертвой, Меган Адамс. Судя по тому, что мы читали в статьях и на посвященных ее памяти страницах в социальных сетях, она была музыкантом и пела как ангел, особенно фолк-песни, а еще прекрасно играла на любом попадавшем ей в руки инструменте.
За несколько дней до смерти Эмили организовала митинг в ответ на стрельбу в школе в Коннектикуте; в память о десятках жертв она прикрепила к гитаре пару голубых колумбин.
Зарезав Эмили, убийца, чтобы скрыть зияющую рану, прикрыл ее горло лентой из цветов. Эта деталь упоминалась в паре статей о трагедии, но на веб-сайтах, посвященных настоящим убийствам, помещались и фотографии с места преступления.
Это примечательно, учитывая, что ФБР подключилось к расследованию только с десятой жертвы, которой стала Кирстен Ноулз.
Даже после проведенных нами с мамой изысканий в нашем распоряжении имеется менее половины той информации, которой владеет Бюро, но, на мой взгляд, к разгадке мы так же близки, как и они. Среди всех собранных фактов нет ничего такого, что вело бы в определенном направлении. И даже если я когда-нибудь узнаю имя и личность того, кто убил Чави и других, принесет ли это знание покой? Если дело дойдет до суда и его признают виновным, восторжествует ли справедливость?
Смотрю на сложенные страницы письма Инары, потом беру ручку и лист бумаги.
Никакой причины, которая заставила бы его сменить место назначения с округа Колумбия на Нью-Йорк, нет, но Эддисон, водя пальцем по темному экрану телефона, где дремлет сообщение от Вика, именно так и делает. Тревога и беспокойство еще не улеглись, и углубляться в собственную мотивацию не хочется. Что-то не дает ему покоя, грызет изнутри, и это что-то связано с тем, как приняли Шравасти новость о сталкере. Объяснения этой озабоченности у него нет.
Брэндон так и делает, зная, что может потом воспользоваться поездом и поработать несколько часов с бумагами, за что сам себя похвалит. В любом случае поезд намного удобнее самолета.
Подземку Эддисон не любит, не любит возвращаться на метро домой, но этот вариант намного лучше варианта с такси, при котором придется выбросить пятьдесят баксов только за то, чтобы попасть в город. Он стоит возле стойки, на безопасном расстоянии от сваленных в кучу пакетов, багажа и вытянутых ног, считает остановки и слушает привычные переливы телефонных звонков, разговоры на дюжине языков и просачивающуюся из наушников музыку.
Маленькая девочка, сидящая на колене у дедушки, ловит взгляд Эддисона, хихикает и сжимает кулачками вязаный шарф почти такого же безобразно яркого зеленого цвета, как и его собственный. Он чуть заметно улыбается, и она снова хихикает – и тут же прячет лицо, уткнувшись в дедушкино плечо. При этом по-прежнему смеется, и Брэндон видит, как дрожат два пушистых «хвостика» у нее на затылке.
Эддисон знает – чисто теоретически, – что где-то в этом паршивом районе живет Инара. Именно так, откровенно, она и высказалась, когда они опрашивали ее в первый раз. После выхода из больницы Инара сразу же сюда и вернулась. Агенты нью-йоркского отделения, когда нужно увидеть ее или Блисс, предпочитают нанести визит в ресторан.
Знают, что это совсем другое.
Выйдя из метро, Брэндон останавливается, делает глубокий вдох и давится от хлынувших из переулка в легкие запахов отбросов и мочи. Через минуту-другую обоняние приспосабливается к вони – при его профессии доводилось дышать и кое-чем похуже, – и Эддисон аккуратно застегивает пиджак и плащ, чтобы прикрыть оружие на бедре. Он, конечно, чувствовал бы себя увереннее, если б мог достать его быстрее, но привлекать к себе внимание таким вот образом нежелательно, поскольку, строго говоря, в данный момент никаких служебных обязанностей он не исполняет.
Эддисон находит нужное здание, безобразное кирпичное строение с болтающимися у крыльца остатками кованых ворот. Слева от двери – интерком, приглашающий гостей испрашивать разрешения на вход, но это, похоже, не более чем благое пожелание. Сейчас уже не определить, ударил ли первым паровой молот или сначала прибор поразили свинцовые пули, – так или иначе звонок не работает. В крохотном фойе висят почтовые ящики, половина которых вскрыта. Конверты и рекламные проспекты разбросаны по полу. На одном затоптанном конверте виднеется оттиск какого-то официального штампа.
Почтовый ящик девушек выгодно отличается от прочих свежей серебристой краской, которая почти совпадает по цвету с потускневшим металлом под ней, и пестрыми наклейками. Над ящиком к стене пришлепнута полоска бодрящей розовой бумаги. Эддисон узнает почерк Блисс – буквы большие и округлые, почти анимированные, и только одно нарушает общий настрой.
Господи.
Вместо подписи – смайлик, ухмыляющаяся физиономия.
И бумага, и чернила немного выцвели, а сам ящик цел и невредим, так что тон для предупреждения в отношении жильцов и гостей дома выбран верный. Перенеся вес пакетов на спину, Эддисон ступает на лестницу. Шахта лифта в здании есть, но кабина отсутствует. Как и дверцы.