Дот Хатчисон – Розы мая (страница 26)

Мы с мамой уже думали о том, чтобы окончить школу здесь, в Штатах, и постараться поступить в университет, но такое решение отдавало безрассудством, как прыжок в воду со скалы: волнительно, да, но прожить всю жизнь на адреналине, наверное, не самый благоразумный вариант. В школе, с которой сотрудничает мой преподаватель, много иностранных учащихся, и поэтому у них там выстроена хорошая система поддержки для ребят, испытывающих трудности с переходом на все французское.

Поработав и чувствуя себя едва ли не образцом добродетели – Эддисон за это же время по меньшей мере вдвое увеличил собственный вес за счет выпитого кофе, – мы одеваемся потеплее и отправляемся в шахматный клуб.

– Так вот и ходишь каждый день? – спрашивает он, когда мы останавливаемся у пешеходного перехода и ждем, когда сменится свет.

Я качаю головой:

– В среднем получается раза три в неделю. Хожу, когда есть желание.

– Какую-то модель выработала?

– Вторники обычно пропускаю – они у врачей особенно популярны.

Эддисон кивает, молча повторяя слова, и я почти вижу, как он записывает их в блокнотик у себя в голове. Настоящий, в молескиновой обложке, лежит у него в заднем кармане, и агенту стоит немалых усилий сдержаться и не выхватить блокнотик.

Сегодня довольно тепло, и моя толстая зимняя куртка осталась дома, но толстовка, надетая поверх футболки с длинными рукавами, со своей обязанностью не справляется. Вокруг шеи замотан шарф, конец которого спрятан под «молнию»; перчатки, шапочка и ботинки – на месте. Но все же сейчас в Колорадо середина марта, и в воздухе начинает попахивать весной. Фотографии, которые я сделала в павильоне, у Эддисона с собой, однако он хочет посмотреть на любителей шахмат вживую, составить собственное мнение. И в особенности, хотя он и не говорит об этом, его интересует Лэндон.

Мы идем через парковку, когда меня окликает Хэппи.

– Синенькая! Пойдем, сыграешь со мной, а то я всем продуваю.

Эддисон негромко хмыкает.

Качая головой, ступаю на травянистый островок и приветствую всех присутствующих. Ганни дремлет, и щеки прикрыты «ушами» шапочки, которую Ханна вязала не далее как на прошлой неделе. Лэндон, как обычно, сидит в дальнем конце павильона. По-моему, Ганни не очень-то ему доверяет, но пока и не прогоняет.

– Мой друг, Эддисон, – сообщаю я. – Пробудет в городе пару дней.

Эддисон кивает. В длинном, рыжевато-коричневом пальто вид у него довольно грозный, и даже неоново-зеленый шарф не работает в пользу смягчения образа.

Пирс, потирая нос, оглядывает Эддисона с ног до головы.

– Коп? – спрашивает он наконец.

– Более-менее.

Некоторые из мужчин кивают, и на этом представление заканчивается. Отправляя фотографии имейлом, я сопровождала каждую подписью с именем. Толку от таких, как Йелп, Корги и Хэппи, немного, но, по крайней мере, для начала уже что-то.

Сажусь напротив Хэппи – так лучше слушать разговоры вокруг. Эддисон прохаживается между столами, поглядывает на доски. Представившись «копом, более или менее», он мгновенно расположил ветеранов к себе. Приняв за своего, на него уже никто не обращает внимания.

Точнее, никто, кроме Лэндона.

Тот ерзает и суетится больше обычного; взгляд его мечется по сторонам, как будто он пытается определить, как все реагируют на вторжение чужака, хватает фигуры и бросает их, не сделав ход. Одна ладья так сильно ударяется о доску, что оставляет на ней вмятинку.

Эддисон устраивается на самом краешке скамьи, рядом с Лэндоном, и легко и ненавязчиво заводит разговор с сидящими поблизости. Наблюдать за ним в этой его другой ипостаси, когда он не ходит на цыпочках вокруг впечатлительного ребенка, весьма интересно. Мужчины рассказывают о своих кварталах и проблемах с безопасностью, совершенно не сознавая, что выкладывают информацию о том, где живут и что вокруг них происходит. Они сами называют ему свои фамилии – Эддисон не прилагает к этому ни малейших усилий, – а он смешит их байками о физподготовке в академии ФБР. Его перебивают рассказами о веселых эскападах из лагерной жизни.

Исключение – Лэндон. Свою фамилию он держит при себе – да и имя тоже, хотя последнее кто-то уже произнес, – и на протяжении всего разговора не отрывает глаз от доски. Эддисон берет на заметку каждый взгляд, каждый жест Лэндона, и я готова держать пари, что в голове у него уже сложилась карта Хантингтона с метками тех кварталов, где тот может жить.

Не прибегая к откровенному запугиванию, Эддисону удается держать Лэндона в полнейшем ужасе. И это вообще-то тревожно, потому что, да, Лэндон – мерзкий тип, но и мерзкому типу нечего так бояться, если только он не скрывает чего-то.

А еще мне весело, потому что, оказывается, у Эддисона и мамы намного больше общего, чем я думала. Уверена, скажи я об этом, он счел бы себя оскорбленным.

Лучше приберечь это на будущее, для какого-нибудь особенного случая.

Обычно – я говорю о тех днях, когда бываю здесь – Лэндон уходит из павильона только после меня и потом идет за мной в супермаркет. На этот раз он едва выдерживает час, после чего прощается, невнятно бормоча что-то под нос, и быстро уходит.

Стивен, один из ветеранов «Бури в пустыне», смотрит ему вслед, отмечает задумчивую ухмылку Эддисона и поворачивается ко мне.

– Ты бы сказала, если он тебе докучал.

– Не хотела вмешиваться – у вас тут свои правила.

– Безопасность важнее.

Но они – старые солдаты, и иногда люди по-разному понимают, что такое подобающее поведение в отношениях между мужчинами и женщинами.

Мне они нравятся, ветераны с неуклюжим благородством, но это не означает, что я придерживаюсь одних с ними взглядов.

– Эддисон в городе по работе, – говорю я. – Заодно решил посмотреть, склонна я к паранойе или нет…

Стивен поворачивается к Эддисону, который как раз устраивается на освободившемся складном стуле.

– И что?

– В смысле, параноик она или нет? – уточняет Брэндон и, получив утвердительный кивок, пожимает плечами. – Нет. Никто не убегает вот так, как он, если только не сознает, что замышляет нехорошее.

– И что с этим делать?

– За мысли арестовать нельзя, но вероятность перехода от мыслей к действиям меньше у того, в ком жив страх Господень.

Все согласно кивают, потому что он сделал свое дело, и я бы, наверное, оскорбилась, не будь это все так забавно.

На уровне моря и в горах холод воспринимается по-разному, даже если температура и тут, и там теоретически одна и та же. Продержавшись час, Эддисон начинает дрожать и стучать зубами. И это при включенных обогревателях. Чмокаю Ганни в щеку, чем вызываю одобрительный свист и уханье остальных, – и веду Эддисона в магазин.

Увидев вывеску «Старбакс», он недовольно кривится. Похоже, имеет что-то против фирменного кофе, а потому считает каждое заведение, где за большущую чашку черного требуют больше доллара, заслуживающим вечного проклятия. Когда мы жили в Ди-Си, любимым развлечением Мерседес было наблюдать за тем, как Эддисон и мама вместе готовят кофе.

Пока он пытается поджечь вывеску взглядом, я оглядываюсь и вижу, как Джошуа, перекинув через руку бушлат, встает из-за столика. Похоже, он питает слабость к рыбацким свитерам; их запас у него неиссякаем. Тот, что на нем сейчас, цвета жухлого вереска, прекрасно идет к его седеющим каштановым волосам. Заметив меня, он улыбается, поднимает чашку в шутливом приветствии, но по пути к двери не перестает разговаривать.

Держа по стаканчику кофе, возвращаемся домой в покойном молчании. Останавливаемся и смотрим на пустое крыльцо.

– Даже не знаю, хотел я их увидеть или нет, – говорит через минуту Эддисон.

– Знакомое чувство. Со мной такое тоже бывает.

Убедившись, что я в безопасности за запертой дверью, Брэндон уезжает в Денвер – поговорить с Финни и уже оттуда лететь на восток. Я понимаю, как сильно ему пришлось растянуть границы дозволенного – ради меня и, наверное, ради себя самого тоже. Предполагалось, что я стану частью дела, но не частью его жизни, – а вот прошло пять лет, и мы, во многих отношениях, ближе кровных родственников. Я не жалею об этом, и он, думаю, тоже, хотя из-за этого ему подчас приходится принимать трудные решения.

Следующие несколько часов посвящаю домашней работе и выполняю задания наперед, поскольку, как мне представляется, именно так поступают ответственные люди; потом перебрасываюсь с мамой эсэмэсками – спорим насчет обеда (она побеждает, но только лишь потому, что мы действительно не ели карри с тех пор, как уехали из Бирмингема), – после чего наконец достаю письмо Инары. Почему не сказала о письме Эддисону? Сама не пойму. Он ее знает, хотя так и не решил до сих пор, нравится она ему или нет (в разговорах выдает больше, чем ему кажется). С другой стороны, приятно держать кое-что при себе.

Кладу письмо на свой текущий дневник и беру из стопки на полу первый вашингтонский. Все остальные по-прежнему внизу, но Сан-Диего – это город, где все изменилось, а Ди-Си – то место, где я поняла, сколь многое изменилось; ничего не могу с собой поделать и просматриваю в обратном порядке, ищу какие-то ключи, зацепки.

Два года назад в Сан-Диего у меня появился друг. Точнее, подруга. Эми Браудер. Она была без ума от всего французского. Появилась Эми даже вопреки моему намерению ни с кем не сближаться. Она постоянно находилась рядом, но при этом не была назойливой и бесцеремонной, не лезла в чужие дела. Она уговорила меня ходить во Французский клуб, в кино и просто гулять, а иногда я даже сидела вечерами у двери ее балетной студии и делала домашние задания под звуки классической музыки, негромкие указания преподавателей и глухой стук, которым заканчивались удачно исполненные прыжки.