Дот Хатчисон – Розы мая (страница 14)

Однако одно исключение все же было.

– У тела Меган Адамс, жертвы номер четырнадцать, были обнаружены камелии, почти наверняка купленные в магазине ее матери. Наличные, никаких видеокамер, и продавец, сумевший дать лишь такое описание внешности покупателя: «мужчина, высокий, от тридцати до шестидесяти». – Эддисон старается сдержать раздражение. Большинство людей не учат активному наблюдению, не учат замечать и запоминать детали.

– Что еще?

– Убийства происходят в пределах двухмесячного временного промежутка. Самое раннее – в середине марта, самое позднее – почти в середине мая. Есть что-то в этом времени года, в весне, что толкает его к преступлению. – Виктор поднимается с немым стоном, потягивается и берет со стола стаканчик с маркерами. Бо́льшую часть одной из стен занимает белая доска, занятая в данный момент перечнем ключевых моментов семинара на тему сексуальных домогательств.

– Хорошо. Давай порисуем.

Время близится к полуночи, но Эддисон кивает и открывает первый файл. Откашливается и начинает читать вслух.

– Первая известная жертва, Дарла Джин Кармайкл, шестнадцать лет. Убита в южной баптистской церкви в Холируде, штат Техас, неподалеку от Сан-Антонио, двадцать третьего марта. Сорайда Бурре…

Он читает, называет имена и даты, перечисляет характерные детали, а Виктор записывает информацию на белой доске, используя цветовое кодирование. Зеленый – места и даты; синий – детективы и агенты, занимавшиеся делом; фиолетовый – финансовое положение семьи; красный – описания жертв. Они практиковали такое и раньше: собирали все на одной странице в надежде увидеть что-то потерявшееся в шуршании бумаг.

Перед каждой группой в академии инструкторы ставят такой вопрос: почему труднее найти того, кто убивает реже? Ответ складывается из многих частей. Растянутый во времени шаблон труднее идентифицировать. Детали сигнатуры теряются. Импульсивный убийца торопится и оставляет следы. В случае с серийным ждать совершения им ошибки приходится иногда очень долго.

Про себя Эддисон считает, что все сводится к контролю. Чем длиннее временной промежуток между убийствами, тем лучше контролирует себя преступник, тем тщательнее планирует. Тот, кто убивает раз в год, не спешит, его не гонит отчаяние, и у него меньше шансов облажаться. Кто терпелив, тот не тревожится из-за того, что его поймают.

Эддисон нетерпелив. Он уже слишком долго ждет того момента, когда сможет сказать Прие, сказать родственникам жертв, что ублюдок, убивший их дочерей и сестер, схвачен. У него нет ни малейшего желания добавлять к стопке папок еще одну, вносить в список еще одно имя. Вот только он не уверен, что этого удастся избежать.

Ведь уже практически март.

Ее зовут Саша Вулфсон, и в первый раз ты видишь ее, когда она едва не разбивает кабриолет своего дяди. Верх опущен, и свежий весенний ветер треплет волосы и бросает ей в лицо. Она вдруг съезжает на обочину, чтобы собрать их в узел на затылке, и смеется.

Какой чудесный смех…

Дядя тоже смеется, подает ей шарф и терпеливо объясняет, как переходить с одной полосы на другую и встраиваться в поток движения, рассказывает про слепые зоны. Он учит ее вождению.

Неделями ты следуешь за этим смехом – через уроки вождения, пешие прогулки после школы и уикенды, которые она проводит с семьей, занимающейся ландшафтным бизнесом. Как же хорошо у нее получается с цветами! И они всегда с ней, в ее волосах. Родители постоянно поручают ей тонкую, деликатную работу: протянуть тонкие, ломкие стебли через деревянную решетку, пересадить с места на место самые хрупкие растеньица. Больше всего ей нравятся сады с бабочками, иногда она плетет корону из жимолости.

Ты ловишь их аромат, когда она проходит мимо, и крохотные цветки белеют в пламенеющих волосах.

Ее сестра – оторва, это ты знаешь. Учится в колледже и трахает все, что стоит. Бедные родители, вздыхают соседи. Ночные звонки из полиции, наркотики, пьянство, разбитая машина. Но у них хотя бы есть Саша.

Есть хорошая девочка, которой они могут гордиться.

Но ты ведь знаешь, что бывает с девушками, когда они становятся старше. Дарла Джин была хорошей девушкой, пока с ней не случилось такое. Сорайда не поддалась соблазнам и теперь надежно защищена от них, но Ли… Ли Кларк всегда была порочной, и без нее мир стал лучше. Когда Саша получит водительские права и уедет на своей собственной машине, кто знает, какой номер она отколет?

Нет. Пусть ее родители не справились с воспитанием старшей дочери, но с Сашей они все сделали как надо, и она отплатит им тем же. Пусть знают, что Саша навсегда останется хорошей девушкой. Они это заслужили.

Уже почти лето, и сегодня на ее голове пышная корона из жимолости; местами ее волосы сплелись с веточками, и вот корона уже балансирует в рискованном положении между элегантностью и буйством. Но ты ведь читал сказки. Ты знаешь, что придет принц, и вот уже невеста более не невинна. Поцелуи бывают разные: один – чтобы пробудить, другой – чтобы исцелить, третий – чтобы сохранить. Принцессы становятся королевами, и не было еще королевы, которая не заслуживала бы костра.

Огненные волосы, потемневшие от пота, убегают из-под короны и прилипают к шее и горлу. Саша работает на цветочных клумбах возле церкви. Выпрямляется, потягивается, идет к темной, молчаливой церкви – попить и немного остыть.

Ты следуешь за ней, потому что знаешь, что случается с принцессами, когда они не защищены от мира…

Потом ты срываешь цветок с развалившейся короны и кладешь его себе на язык. Сквозь медный привкус крови просачивается сладковатый аромат жимолости.

Март

Погода не столько теплеет, сколько шагает размеренно от бо́льшего холода к меньшему. Такие перемены, в общем-то, и не замечаешь, потому что холод есть холод, пока он не падает ниже точки замерзания или не поднимается до прохлады, а потому не важно, где именно он в этом промежутке. Но цифры упрямы и стоят на своем: действительно теплеет.

Спрятав лицо за высоким воротником пальто, так что видны только глаза, мама твердит, что цифры врут.

Я-то к холоду привыкла – шахматы, прогулки пешком, опыты с камерой. Хотя одежды на мне столько, что я по-прежнему чувствую себя матрешкой, но теперь кончик носа теряет чувствительность не так быстро. Я заворачиваюсь вокруг маминой руки и прижимаюсь к ней, чтобы поделиться теплом.

– Напомни, почему я это делаю? – Мамин голос звучит глухо из-под шарфа.

– Потому что это была твоя идея?

– Ну, это глупо. Ты же умная, почему ты меня не остановила?

– Если я умная, то почему повторяешь это снова и снова на протяжении одной недели?

– Справедливо. Мы – две дурехи. – Она пританцовывает на месте, пока мы ждем, когда же наконец загорится зеленый, и я невольно раскачиваюсь вместе с ней. – Мне недостает зелени.

– Я предлагала тебе домашнее растение.

– Если оно сделано из ткани или пластика, то это не растение. – Мама смотрит на свои толстые перчатки и вздыхает. – Мне снова нужна грязь под ногтями.

– До отъезда во Францию надо запастись семенами. – Хотя, если подумать… – Только сначала выяснить, можно ли на законных основаниях ввозить семена в другие страны.

– Дурацкий закон.

– Инвазивные виды, мам. Это реальная проблема.

– Бархатцы – проблема?

– Бархатцы всегда проблема.

Мы останавливаемся на травянистом островке посредине автостоянки. Павильон на месте, одна сторона брезента свернута, верх порезан. Наверное, какие-нибудь сексуально озабоченные подростки искали уединения и не смогли подлезть. А вот обогревателей и генератора, к которому они были подключены, нет. Сегодня воскресенье, и ветераны не пришли.

– И ты сидишь здесь в такую погоду? – недоверчиво спрашивает мама. – Ты ведь даже одеваться не любишь.

– Пижама – тоже одежда.

– Чтобы выходить из дома?

– Вообще-то нет, но дело не в одежде, а в людях.

– Моя бедная антисоциальная девочка.

– Я не антисоциальная. Я – антиглупая.

– Одно и то же.

– Как у тебя на работе?

– Я умею хорошо лгать.

Я не рассказываю маме мои шахматные истории, потому что ее интерес к игре держится на нулевой отметке. Просто держу ее в курсе, когда и куда ухожу, и на этом данная тема разговора исчерпывается.

А вот про Лэндона рассказываю, поскольку он все еще таскается за мной в «Старбакс». Продолжения, правда, не следует, и это уже кое-что. Мама, похоже, поставила в известность Эддисона, потому что мне вдруг пришла эсэмэска с вопросом, действительно ли голубой – мой любимый цвет, или я просто чувствую, что он репрезентативный, что в нормальных условиях было бы странно, если б за этим не следовал вопрос, остаюсь ли я по-прежнему правшой. Я ответила, что мой любимый – солнечно-желтый, но не потому, что это так на самом деле, а потому, что интересно посмотреть, найдет ли он желтый «Тазер».

– У меня сейчас соски отмерзнут.

Посмеявшись, тащу маму за собой по траве в направлении магазина.

– Ну, тогда пойдем поедим.

После ланча отправляемся в «Крогер» – за покупками. Мама подумывает угостить своих подчиненных в офисе, что вполне нормально, если только мероприятие не потребует использования духовки, тестосмесительной машины, мерных чашечек или консервных банок.

Мы с Чави всегда были близки с мамой. Между мамой и другом всегда пролегала четко проведенная линия, и если ситуация приближалась к этой линии, она всегда и без колебаний становилась на сторону мамы. Но до этой линии могла быть – и была, и есть – и другом, и мамой. После Чави и, может быть, что еще важнее, после папы линия чуточку сдвинулась. Она осталась, она проведена так же твердо и никем не оспаривается, но территория, где мама еще и друг, сестра и заводила, намного увеличилась. Думаю, Вик верит мне едва ли наполовину, когда я утверждаю, что мама и есть самая большая причина моих неприятностей в школе. Говорит, это ее влияние, а не она сама.