Дот Хатчисон – Розы мая (страница 13)
Никто не засыпает вот так, у рабочего стола, если нет причины, не отпускающей домой. Эддисон оставляет коллегу в покое с надеждой, что так или иначе бедолага найдет решение проблемы, какой бы она ни была.
С заднего угла своего стола он прихватывает стопку цветных папок, которые никогда оттуда не исчезают, а зажимы с трудом удерживают собранные в них бумаги и фотографии. Места достаточно и в конференц-зале; там он разложит все шестнадцать папок – по одной на каждую жертву – и еще одну с их заметками по делу в целом. Шестнадцать – слишком много, но впереди, уже на подходе, весна, а значит, если они не найдут чего-то, что приведет к убийце, умрет еще одна девушка.
Эддисон не хочет увидеть семнадцатую.
Он берет первую папку, раскрывает и начинает читать – надо освежить детали, забыть которые напрочь не получится уже никогда. Может быть, вот сейчас он найдет что-то новое, какие-то связи, представляющие всю картину в ином виде… Может быть, сегодня удастся обнаружить след…
– Напрашиваешься на неприятности?
От неожиданности Эддисон вздрагивает и задевает локтем чашку. Она наклоняется и падает, он ныряет за ней, промахивается и…
…и в чашке ничего уже нет.
Господи, да когда ж он появился?
Эддисон поднимает голову – напарник с любопытством смотрит на него – и хмурится.
– Ты что здесь делаешь?
– Вернулся поработать с документами. Увидел свет. – Вик опускается в кресло на колесиках, проходится взглядом по папкам. Они уже расползлись, наехали одна на другую, но общий порядок сохранился. Исключение составляет одна – дело Чави, которая лежит слева от напарника.
– Ты так работаешь с бумагами? С возвращением?
– Я иду домой на обед, провожу какое-то время с девочками. Потом, когда все разбредаются – домашние задания, свидания, кино на диване, – возвращаюсь в офис и работаю. И не говори таким тоном, будто тебя предали.
Неужели он говорит таким тоном? Эддисон задумывается и неохотно соглашается – да, вполне возможно, что так. Было бы неплохо, если б кто-то из более опытных агентов намекнул ему на это раньше.
Вик тянется за ближайшей папкой, собирает фотографии в аккуратную стопку и поворачивает их лицом вниз.
– Неужели ты действительно думаешь, что, просмотрев это все двадцать раз, в двадцать первый увидишь что-то новое?
Вместо ответа Эддисон молча смотрит на папку в руках Хановериана.
– Ты прав, верно подметил. – Подержав папку еще секунду-другую, Вик закрывает ее и кладет на место. – Давай попробуем по-другому.
– В каком смысле?
– Есть вещи, которые мы принимаем как нечто само собой разумеющееся, потому что знаем – эти дела связаны. Уберем эту предвзятость. Итак. Обычный день, аналитик, работающий с ППНП[13], приносит нам эти папки и думает, что серийный убийца уже у нас в руках. – Вик выжидающе смотрит на Эддисона. Тот хмуро смотрит на него.
Хановериан вздыхает, берет папку с заметками и кладет рядом с собой на соседний стул.
– Знаю, тебе не по вкусу ролевые игры, но это полезный, эффективный инструмент. Сделай одолжение.
– Все эти дела подпадают под разную юрисдикцию, – говорит Эддисон, и его напарник кивает. – Каждый раз другой штат. Нет географического кластера. Нет явно выраженной зоны комфорта. Все жертвы в городах или вблизи них, а не в сельскохозяйственных районах, но на карте связать их нечем.
– Ладно. И что же их все-таки связывает?
– Возрастные кластеры. Все они попадают в четырехлетний диапазон – от четырнадцати до семнадцати. Все учатся в школе, все женщины. – Вик встает и, наклонившись над столом, кладет фотоснимки на каждую стопку. В большинстве своем это карточки из ежегодников, хотя есть и те, что сделаны по какому-то другому случаю. Случайные снимки могут рассказать о человеке больше, но постановочные лучше узнаваемы.
– Что еще?
Эддисон пытается притвориться, что не видел эти фотографии, что они не отпечатались у него на внутренней стороне век, что он не знает о них ничего.
– Они не подходят под один тип, – говорит он наконец. – Все молоды и объективно красивы, но цвет волос и кожи, расовая принадлежность – здесь представлен весь спектр. Что бы ни привлекало его в них как жертв, это не внешность. Или не только внешность.
– Копаем глубже.
– Я не ученый.
– Знаю. – Вик стучит пальцем по ярко-зеленой папке. – И знаю, что все это мы делали семь лет назад с Кирстен Ноулз. Кто-то еще связал эти дела, и мы приняли за истину некоторые вещи на том лишь основании, что нам их так представили. А что, если открытие чего-то по-настоящему нового означает обнаружение чего-то такого, о чем мы даже не догадываемся?
– Мне нужен еще кофе.
– Я принесу. А ты думай.
Вик выходит из конференц-зала, а Эддисон берет из папки Чави фотографию и ставит на стол, прислонив к пустой чашке. Это один из ее последних прижизненных снимков, сделанный за два дня до убийства. На двенадцатый день рождения Прии. У всех девочек и женщин, а также наиболее отзывчивых представителей сильного пола на головах красочные короны из проволоки и шелковых цветов, с которых ниспадают, завиваясь, пестрые ленточки. Прия – кожа да кости в свои двенадцать. Скачок роста у нее заканчивается; она вытянулась, но вес не набрала, а бедра и ребра уже с трудом вмещаются в платье. Но лицо с чересчур острыми чертами сияет от радости, а на груди сомкнуты руки обхватившей ее сзади сестры. Фотограф поймал момент движения – темные волосы развеваются, красные и синие пряди похожи на цветные ленточки. У Прии корона из белых роз, у Чави – из желтых хризантем, и длинные лепестки напоминают бахрому. На обеих яркие летние платья и открытые кофточки; обе босые.
Два дня спустя Чави умерла.
Такова версия Прии.
Вик возвращается и вручает ему чашку, на которой написано:
Недостаток внимания, решает он, бросив взгляд на руку напарника.
Надпись на чашке у Хановериана гласит:
– Причина смерти одна и та же в каждом случае, – говорит Эддисон, осторожно пробуя кофе. Крепкий, горький, определенно какая-то муть из микроволновки, но эффект дает мгновенный. – У всех перерезано горло. Разрез в большинстве случаев чистый, глубокий. Неровный, рваный – таких ран немного – скорее всего, указывает на высокий уровень ярости. Многочисленные медэксперты предполагают, что орудием убийства, по всей вероятности, служит охотничий нож. Угол раны меняется в зависимости от роста жертвы, но все указывает на нападение сзади, совершенное человеком, рост которого около шести футов. Направленность слева направо характеризует нападавшего как правшу.
– Пока мы не перешли к положению тел, что еще общего у всех нападений? В физическом плане.
– А вот здесь мы видим два различных профиля жертв. – Эддисон ищет глазами свои заметки, видит, что папка у напарника, и хмурится.
Вик качает головой и показывает чашкой на разложенные на столе файлы.
– Из шестнадцати… одна, две, четыре, семь… нет, восемь были изнасилованы и избиты. Степень побоев разнится. Одежда разорвана и либо оставлена на жертвах, либо брошена кучкой рядом. У других восьми следов сексуального насилия не обнаружено. Синяки на шее указывают на то, что они, возможно, были задушены до бессознательного состояния. Одежда аккуратно снята и сложена на некотором удалении от тел. Чтобы не запачкать? – Эддисон быстро просматривает соответствующие отчеты медэкспертов. – У этих восьми следы физических травм отсутствуют.
– А после смерти? Что он делал с телами?
– Здесь мы сталкиваемся с тем, что и послужило толчком для выдвижения предположения о связи этих преступлений. – Он достает из каждого файла фотографии, все еще чувствуя себя идиотом, выступающим в классе с презентацией, но раскладывает их перед Виктором. – Все жертвы найдены в церкви, даже те, которые не были религиозны или открыто исповедовали христианство. Сами церкви принадлежат различным конфессиям. В медицинских отчетах сказано, что жертв не перемещали. Уложены определенным образом – да, но убиты там, где их обнаружили.
Эддисон думает о белой баптистской церкви, где проходило прощание с Терезой, той ледяной вежливости, с которой Кобияшисы встретили агентов, и откровенной грубости, с которой они отнеслись к Блисс и Инаре.
Блисс огрызнулась, а вот Инара открыла гроб и положила несколько сложенных нотных партитур под скрещенные руки Терезы.
Брэндон проводит ладонью по волосам. Надо бы постричься, волосы отросли, и концы уже начали закручиваться.
– Все жертвы находились примерно в одной и той же части каждой церкви: между алтарем и скамьями. На всех жертвах или вокруг них лежали цветы, каждый раз другие.
– Откуда брались цветы?
Полиция работала с флористами, и протоколы опросов имелись в каждой папке. В одних случаях цветы были местные, сезонные, и убийца мог собрать их сам на природе. В других цветы приходилось покупать, но, вероятно, не в городе – чтобы не навлечь на себя подозрение.
Записи о покупке за наличные ведутся лишь в нескольких местных магазинах, но их совершенно недостаточно, чтобы установить происхождение всех цветов, оставленных на местах убийств. Даже если он покупает что-то в городе, остальное покупается или берется где-то еще.