Дот Хатчисон – Дети лета (страница 55)
До дома Дугласов мы добрались в тот момент, когда машина «Скорой помощи» увозила в больницу Нишель и ее мать. Вик, стоя на подъездной дорожке, окинул нас пристальным озабоченным взглядом, прежде чем сгрести всех троих в медвежьи объятия. Собравшиеся полицейские и агенты со смехом наблюдали за нашими судорожными попытками вырваться и сохранить равновесие, чтобы Вик избежал решительно ненужного ему приземления на жесткий бетон, хотя самому ему было явно наплевать на наши заботливые усилия; он не собирался ослаблять хватку.
Касс, покрасневшей до корней волос, удалось вывернуться первой. Время от времени она сотрудничала с нашей группой, но, по-моему, еще не испытывала мощи объятий Хановериана. Вдвоем со Стерлинг мы уже смогли поудобнее устроиться в его обхвате, дающем ощущение домашнего уюта.
– Эддисону прострелили ногу, – пробурчала я, уткнувшись носом в его куртку.
– Да, знаю. Мы съездим проведать его. Сначала только дадите показания, и можем ехать.
Значит, ему придется выпустить нас из рук.
Вик продолжал обнимать меня за плечи, даже когда мы все наконец выпрямились, выстроившись в ряд, а Касс позвонила Уоттс, чтобы мы дали показания непосредственно ей. В свете предстоящих разборок пока обошлись без подробностей. Выстрел агента наповал сразил подозреваемого, поэтому Отделу внутренних расследований безусловно придется провести расследование. Факт моего присутствия при задержании находился на грани дозволенного, учитывая требование ведущего дело агента, но формально против правил, что несколько осложняло мое положение. Поэтому Уоттс просто опросила нас всем скопом, собрав у мобильника, так что процесс дачи показаний уподобился так популярной в школьные годы игре «Тайное свидание принцессы».
– Я могу доставить машину Эддисона обратно в Куантико, – предложила Касс после окончания разговора, – а вы с Уоттс обменяетесь машинами через пару дней, если, Стерлинг, у вас нет особой срочности.
– В данный момент, – пожав плечами, откровенно заявила Элиза, – я вообще не понимаю, что мне нужно.
– А у нас есть здесь агент, которому можно доверить отвезти машину Уоттс в гараж? – спросил Вик. – Ведь сейчас они могут просто поехать со мной.
– Конечно, есть. Она не очень горевала, позволяя водить ее Квомо, а он пока еще торчит в лесу. Я передам ему столь почетное поручение.
Стерлинг передала Касс ключи, и мы загрузились в машину Вика для поездки в Бетесду. Вставленный в CD-плеер диск с одним из альбомов его любимой Билли Холидей[59] донес до нас ее негромкий голос, окутывая убаюкивающим вокалом. От крови мои руки начали чесаться, но если я начну сцарапывать или оттирать ее, то испачкаю Вику всю машину. Хотя, конечно, благодаря его дочерям у нее бывали времена и похуже, но я все-таки решила потерпеть. Это даже слегка напоминало епитимью, и на сей раз здесь не было Касс, чтобы отругать меня.
– Мы оставили в моей машине сумки, – внезапно провозгласила Стерлинг.
– И что с того?
– В Стаффорд я прикатила без прав.
Обернувшись, я изумленно уставилась на раскинувшуюся за нами Элизу. Та встретила мой взгляд сонной улыбкой и пожатием плеч.
И вдруг я захохотала как безумная, представляя, как мы объясняем полицейскому, почему гоним с бешеной скоростью, не имея прав. Стерлинг тоже захихикала, и даже Вик начал посмеиваться – уж ему-то известно, как водит Элиза, вознамерившись успеть на пожар. Дурацкий, нелепый смех, но
Господи!
Стерлинг, отстегнув ремень безопасности, по возможности изящно проскользнула между передними сиденьями и, неловко изогнувшись над центральной «торпедой», заключила меня в очередное объятие. Она что-то говорила, тихо, не громче, чем Билли Холидей, и я ничего не понимала. Далеко не сразу до меня дошло, что она говорит на иврите, и, слушая ее успокаивающее мурлыканье, я невольно задумалась, что оно означает: возможно, молитву, или колыбельную, или выраженный в мягкой форме совет вытащить уже голову из задницы, быть проще и не делать из этой чертовой мухи слона.
Загадочная натура Стерлинг. Да, она могла мурлыкать все, что угодно, из вышеперечисленного.
Когда мы подъехали к больнице, Вик припарковался и, вытащив из кармана носовой платок, принялся вытирать мне лицо и шею. Я попыталась помочь, но он решительно отвел мои руки в сторону – ну да, они ведь испачканы в крови. По непонятной причине я зациклилась на этой крови.
Эддисона, как мы выяснили, уже поместили в хирургическое отделение, и врачи пока не решили, нужно ли вставлять железо в его бедро и заковывать его в латы. Перелом очевиден, но, учитывая, что он активно действующий агент, хирург стремился сделать все возможное, чтобы избежать потери им способности быстро вернуться в строй. Насколько я помню, ему удалось попасть в военно-морской госпиталь Бетесды.
Стерлинг затащила меня в ванную комнату, чтобы нормально вымыть мне лицо и руки. Когда мы вернулись к Вику в приемный покой, он разговаривал по мобильному с Прией, поведав ей о ранении Эддисона. Я сомневалась, стоило ли ему звонить ей так поздно, но, с другой стороны, понятие ночи для Прии весьма растяжимо. Не только ее братец Эддисон, но и сама она вела полуночный образ жизни – по крайней мере в летние месяцы. Голос Вика звучал невозмутимо и успокоительно, и мы за много лет привыкли подчиняться такому его влиянию. Даже плечи Стерлинг расслабленно опустились на пару дюймов.
В какой-то момент Вик отправился на поиски кофе и завтрака, оставив полусонную, привалившуюся ко мне Стерлинг оберегать меня. Я вытащила из кармана удостоверения и, аккуратно убрав их обратно, положила жетон на колено. Моему жетону уже исполнилось десять лет, и его почтенный возраст отлично виден невооруженным глазом. Золотистая поверхность выступающих букв потерлась и потускнела там, где металл терся об одно из черных кожаных отделений моего бумажника с документами. На краю – вмятина от столкновения с дорожным бордюром во время одного из задержаний, на донышке буквы «U» из аббревиатуры «US» темнеет остаток въевшейся крови, от которой, видимо, уже не избавиться никакими чистящими средствами, а верхний орел почти обезглавлен, поскольку новоиспеченный агент Касс, с ее страхом оружия, раньше забывала, что у пистолетов есть устройство, называемое предохранитель. В тот день, когда она укокошила орла на моем жетоне, спокойно лежавшем на вроде как безопасной оружейной полке, к ней как раз приставили в качестве личного наставника офицера по мерам обеспечения безопасности на стрельбище. И тот офицер заявил, что это сделано в интересах всеобщего благополучия и здоровья.
Примерно в центре жетона – рельефная фигура правосудия, неизменно слепой и обремененной весами и мечом Фемиды. В идеале наша задача – отправление правосудия. Без предубеждения или предвзятости Фемида взвешивает факты и опускает меч на главу виновного.
Коснувшись орлиных крыльев, я пробежала пальцем по буквам, определившим почти треть моей жизни.
ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ
МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ
Когда-то, только получив этот жетон, я практически так же ощупывала пальцами эти слова, снова и снова касаясь их, словно это был единственный способ убедиться в его реальности. Жетон был новеньким, вдохновляющим и пугающим, и ему удалось стойко продержаться все десять лет, несмотря на многочисленные потери.
Но кое-что не изменилось. Жетон по-прежнему выглядит пугающим.
Поступая на эту службу, я понимала лучше большинства агентов, что работа в ФБР непроста, не могла быть простой, и все-таки я еще надеялась, что она окажется понятной. Нет, «понятной» – не точное определение. Я ожидала, что она будет очевидной. Вызывающей, да, порой мучительной, но неизменно и очевидно благотворной. Мне не приходило в голову, что я могу задаться вопросом благотворности своих действий.
Ни для кого не секрет, что система правосудия, включая систему Службы опеки, несовершенна. Мои третьи приемные родители, а именно мерзкий отец семейства и его почти половозрелый сынок, обожали подглядывать за девочками в душе. Я догадалась, что, пропуская обед, можно принимать душ в школе, и старшие девочки последовали моему примеру. У младших сестер не было возможности самостоятельно принять душ дома или в спортзалах, но мы сообразили, что, пока мужчин нет дома, мы можем довольно быстро помочь им вымыться в домашней ванной, у входа в которую на всякий случай дежурил кто-то из нас.
Но мне еще везло. Приемные семьи большей частью заслуживали доверия, и если не всегда могли одарить детей сердечным отношением и богатством, то все равно обеспечивали нас предметами первой необходимости, не слишком ущемляя при этом нашу гордость или достоинство. Мои последние приемные родители, то есть матери, были своеобразными. С ними мне на редкость повезло, и, как мне кажется, я понимала это уже тогда.
Скольким спасенным нами детям не так повезло? Скольким, не имевшим безопасных семей, пришлось вернуться к тому же, в итоге попав в ситуацию еще более ужасную, чем в родном доме?
Сколько еще будет жертв, подобных Каре, и скольким удастся избежать толчка к скоропалительным убийствам в ходе витка их саморазрушения?