Дот Хатчисон – Дети лета (страница 48)

Но этот маленький мальчик…

На ее столе лежит его досье; красивый мальчик с такими же, как у нее, глазами, взгляд страдающий и слегка обреченный, но более чем откровенный. В досье полно доказательств порочности его родителей, однако мальчика возвращают к ним. Снова и снова. Все потому, что есть определенные правила, всяческие юридические тонкости и лазейки, и слишком много детей подвергаются опасности, и далеко не достаточно денег, домов или людей, способных помочь им.

Поэтому этот мальчик с омраченной душой и слишком откровенным и обреченным взглядом будет страдать дальше, снова и снова подвергаться насилию…

Ронни Уилкинсу нужен ангел.

25

– Девятнадцать лет, Мерседес, – и это все, что ты можешь мне сказать? – Мамино лицо сморщилось, выражая еще не забытое мной с детства раздражение, но она распахнула дверь и добавила: – Заходи.

– Нет, я здесь не для того, чтобы вести разговоры. Тебе надо уехать обратно, или куда захочешь, все это уже не моя забота.

– Ты грубишь матери; я воспитывала тебя по-другому.

– Да, по-другому, вынуждая терпеть домогательства отца.

Размахнувшись, мать отвесила мне пощечину и в ужасе уставилась на свою ладонь – ведь это легче, чем смотреть на мое изуродованное лицо.

– Эсперанса поведала мне о медицинском прогнозе, – помедлив, продолжила я, – сообщила о том, что всем вам хочется сделать. Привезти его домой и позволить умереть в окружении семьи. Но он пока не умер, и если вы хоть на минуту допустили, что я когда-нибудь смогу даже подумать допустить его к детям…

– Он никогда не обижал никого другого.

– Моих ран более чем достаточно. Я не могу помешать вам подать ходатайство, но не стану подписывать его. Ни как жертва, ни как агент ФБР. Более того, я напишу судье свои возражения по этому поводу.

– Такой разговор не ведут в коридоре, – возмущенно произнесла она.

– Мама, мы не ведем разговор. Я лишь сообщила тебе о том, что никогда не сделаю.

Ее волосы почти полностью поседели, но выглядят по-прежнему густыми и здоровыми; заплетенная коса свернута в узел на затылке, тонкие волнистые прядки выбились из укладки, словно протестуя против столь чопорной строгости. Лицо изрезано морщинами, но темно-карие глаза остались такими же, какими я их помню. Она похожа и не похожа сама на себя. Даже ее одежда практически не изменилась: украшенная вышивкой белая блузка и длинная многоярусная разноцветная юбка – единственные вещи, которые она позволяла себе покупать, потому что папа влюбился в нее благодаря таким юбкам, как она обычно рассказывала нам. Разве что вырез блузки стал немного выше, чем раньше, да плечи поникли под кружевными краями воротника. Что ж, минули десятилетия…

– Отправляйся домой, мама, – сказала я, и помимо воли голос мой смягчился, прозвучав почти сердечно, – возвращайся к семье и смирись с тем фактом, что давным-давно потеряла свою младшую дочь.

– Но я не потеряла тебя, – возразила она, не замечая слез, заструившихся по ее впалым щекам. – Вот же ты стоишь передо мной, еще более упрямая, чем в детстве.

– Ты потеряла меня в ту минуту, когда я сообщила тебе о том, что делал папа, а ты ответила, что я должна быть послушной дочерью.

– Он же был твой папа, – бессильно произнесла мать, – он был…

Отчасти я осознавала ограниченность ее разговорного английского. Английским у нас пользовались в школе, на работе и в общественных заведениях. Дома мы говорили по-испански, если только другим детям не приходилось выполнять школьные домашние задания. По соседству жили родственники – исключительно родственники – многочисленные разнородные кузины и кузены, тетушки и дядюшки, бабушки и дедушки и престарелые потомки, переехавшие в соседние дома на нашей улице или за углом. Если б не школьные уроки, то вы не услышали бы английской речи на нашей улице вплоть до угловых магазинов. В общем, испанский язык окружал бы вас почти до центра города.

Я коснулась ладонями ее лица и, подавшись вперед, поцеловала в лоб. Такой поцелуй от Вика означал желание поддержать меня. Но мой поцелуй означал прощание.

– Уезжай домой. Ты потеряла дочь, и она никогда не вернется домой. Она нашла для себя новую, лучшую семью.

– Тот мужчина, тот начальник, – злобно прошипела мать, – он отнял тебя у меня!

– Он спас меня. Первый раз – из той лачуги и второй раз – от тебя. Прощай, мама.

Я развернулась и ушла, отчасти осознавая, как в глубине моей души рыдала маленькая девочка, обиженный ребенок, не способный понять, почему с ним так поступают и почему никого не волнуют его страдания. «Терпи, – хотелось мне сказать той девочке, – тебе становится все хуже, но потом станет лучше. Потом нас спасут».

Когда я залезла в машину, Стерлинг ни о чем не спросила. Она просто включила зажигание и выехала на дорогу в сторону Манассаса, в сторону дома.

Дом…

– Можем мы заехать ко мне домой? – спросила я, пока мы мчались по шоссе. – Мне нужно кое-что сделать.

– Легко. – Она поглядывала на меня краем глаза, но в основном все же смотрела на дорогу. – Звонила Касс. Пока поиски в доме Глории не выявили ничего подозрительного.

– Серьезно?

– Ну, они еще ищут. Уоттс и Холмс держат ее в участке, но допроса пока еще не было. Ждут результатов.

– Ох, Элиза, что за кошмарный день…

– Да.

Мой уютный скромный коттедж в спокойных тонах с цветами Джейсона вдоль дорожки и перед крыльцом выглядел как обычно. Не понимаю, почему я ждала, что его вид изменится. Изменилось мое восприятие этого дома. Не могло ли оно также изменить его вид?

Но этого не случилось. Ключи открыли дверь с привычной легкостью, и внутри все так же осталось неизменным, не считая слоя пыли, накопившейся за одиннадцать дней отсутствия. Шиван оставляла здесь мало вещей – лишь немного одежды, туалетные принадлежности и пару книжек у кровати. Ее уход ничего не изменил.

Даже в спальне кровать по-прежнему не убрана и, вероятно, еще немного хранит ее запах. Я не заходила сюда с того вечера, когда в мою дверь постучала Эмилия Андерс. На моей прикроватной тумбочке сидит черный бархатный мишка, и множество его родственников устроились на опоясывающих комнату полках.

Прежде я никогда не сравнивала эту коллекцию с родственным окружением.

Взяв из-под кухонной раковины мусорные мешки, я вернулась в комнату и принялась стаскивать плюшевых мишек с полок и запихивать их в мешки. И вот все до последнего треклятого медведя исчезли с полок, даже если некоторые еще валялись на полу. Моя рука обхватила черный бархат любимца в смешном галстуке-бабочке и с выцветшим красным сердечком, и я… я не смогла.

Прижимая его к груди и стараясь не думать об Аве, точно так же державшей чертовых ангельских мишек, я привалилась к стене и, сползая на пол, просунула ноги под кровать. Через несколько минут Стерлинг осторожно прошла между упавшими медведями, не наступив ни на одного из них и лишь слегка сдвинув парочку в сторону, чтобы освободить себе место рядом со мной.

Не знаю, долго ли мы просидели там в тишине. Достаточно долго, осознала я, заметив, как потемнел проникающий в окна свет, как вытянулись тени на полу и исказились проекции.

– Во время оно я была младшей из девяти детей, – прошептала я наконец. – Поначалу жила в комнате с двумя другими младшими сестрами, но когда мне исполнилось пять лет, у меня появилась собственная комната в мансарде. Я очень гордилась ею. Там стояла прелестная, как у принцессы, розовая кровать под балдахином, а рядом – белый сундук для нарядных платьев. И на самом верху двери имелся замок, до которого я не могла дотянуться. Причину этого я узнала позже, после вечеринки по случаю моего дня рождения, в ту самую первую ночь в моей новой комнате.

Опустив медведя, я прижала его к своим бедрам. Потертая мордочка сплющилась больше обычного; набивка от старости так свалялась, что его формы уже не восстанавливались после объятий, как раньше.

– В течение трех лет мой отец приставал ко мне, и вся моя остальная семья игнорировала это. Знали все мои сестры и братья, все остальные взрослые родственники, но люди их поколения тогда в Мексике… о таких делах просто умалчивали. Поэтому они опускали глаза и отворачивались.

– Три года, – повторила Стерлинг еле слышным шепотом.

Может, на нее подействовала особая сокровенность тайны, может, изменчивый свет, исчезавший в складках постельного покрывала. Сам момент словно подсказывал, что любой громкий звук будет разрушителен.

– Мой отец также пристрастился к азартным играм. Семья не знала об этом. Иначе они были бы менее снисходительными. Разнообразные ветви нашего семейного клана худо-бедно сводили концы с концами, полагаясь друг на друга, и его азартные игры означали, что он подвергает опасности весь клан. Он связался на свою голову с одной частной группировкой. Не мог даже продать дом, чтобы скрыть долги. По соседству жили исключительно родственники, то есть ему пришлось бы все объяснять. Но даже дома не хватило бы.

– Поэтому он отдал им тебя.

– Он послал меня поиграть в лесу за домом, и когда никто не видел, они схватили меня. Их лачуга стояла в глубине леса, в такие дебри никто практически не забредал.

– И долго?..

– Два года.

Иногда, когда я просыпаюсь, мне кажется, что я еще чувствую под собой те неструганые доски и наручник вокруг лодыжки, еще слышу дребезжание тяжелой цепи по дереву при любом моем движении.