Дот Хатчисон – Дети лета (страница 45)

Спокойно, Мерседес, дыши глубже.

– Внизу моя мать, – наконец выдавила я.

Это заставило его отложить ручку и откинуться на мягкую спинку кресла.

– Твоя мать…

– Вероятно. Вполне возможно, еще одна из родственниц. В нашем большом семействе имя Маргарита на редкость популярно. Однако… увы, скорее всего, там именно моя мать.

– Когда ты в последний раз видела ее?

– Она заезжала к моим приемным родителям, когда мне было тринадцать лет. Именно после этого меня перевели в Службу охраны другого города.

С тех пор минуло девятнадцать лет.

– И ты догадываешься о причине ее прихода сюда.

– Моему отцу недавно диагностировали рак, – пояснила я и, в ответ на его поднятую бровь, добавила: – Поджелудочной железы.

– Я поговорю с ней. Ты хочешь, чтобы я убедил ее уехать?

Внутренний голос интуитивно кричал «да», но та часть меня, что упорно – с неизменным упорством – чувствовала вину, несмотря на понимание того, что выбор все равно за мной, нашептывала, что правильно для меня сказать: «Подождать».

Вик догадался о причинах моих колебаний и, обойдя вокруг стола, заключил в сердечные объятия.

– Я выясню, сняла ли она номер в отеле. Если еще нет, то помогу ей устроиться.

– Только не в Манассасе, пожалуйста.

– Не в Манассасе, обещаю.

Я склонила голову ему на грудь, ощутив неровности операционного шрама даже через рубашку и майку. Та пуля изменила его жизнь, но изменила и наши жизни тоже. Какие-то ничтожные граммы оказались настолько весомы.

Отстранившись, Вик пригладил выбившиеся из моего «конского хвоста» пряди волос, которые вечно вылезали из зажимов, его ладонь мягко коснулась моей головы, и на лбу запечатлелся отеческий поцелуй.

– Езжай, поговори с той девочкой, – пробормотал он. – Я уговорю твою мать подождать, когда ты будешь готова.

За двадцать семь лет я не сумела подготовиться к такому разговору. Я пыталась несколько раз, в раннем детстве, но она неизменно останавливала меня. А теперь…

Я кивнула, сморгнув слезы, вызванные – могу поклясться своим смертным днем – просто истощением и стрессами нашего летнего дела, и открыла дверной замок в двери его кабинета. Касс и Уоттс поджидали меня около лифта. Они обе безучастно взглянули на Вика, который, не давая никаких объяснений, одарил их мягкой улыбкой.

Едва войдя в вестибюль, я мгновенно увидела ее. Она сидела, напряженно выпрямившись на стуле около стола дежурного, с намотанными на руку четками, крестик которых покоился у основания ее большого пальца. Именно в такой позе мать и помнилась мне с детства; почему-то я никогда не думала о том, что она уже стара. Естественно, стара, ведь ей почти семьдесят лет. Но, несмотря на значительные перемены, натура ее осталась неизменной, и мое сердце мучительно сжалось.

Вик переместился в мою сторону, заслонив меня от матери, и когда мы подошли к ней ближе, подтолкнул меня вместе с Касс и Уоттс в сторону проходной. Когда мы трое уже выходили из здания, я услышала, как он обратился к ней:

– Миссис Рамирес, меня зовут Виктор Хановериан. Я начальник того подразделения, где работает ваша дочь.

Касс стрельнула в меня встревоженным взглядом.

– Это не обсуждается, – прошептала я. – Когда мы доедем до Манассаса, я буду полностью сосредоточена на проблемах Авы.

– Нормально, Рамирес, у всех у нас бывают свои резоны, – спокойно кивнув, бросила Уоттс. – Просто сообщи мне, если тебе понадобится отвалить.

Не уверена, смогу ли я вообще сказать такое.

Жила-была некогда девочка, которая боялась своего отца.

Это было совершенно естественно; ведь он так долго причинял ей дикую боль. Но даже сейчас, спустя множество лет, та боль оставалась ее глубочайшей раной, ее самым жутким, подсознательным ночным кошмаром.

Она не видела его со времени судебного процесса, с тех его кратких моментов, когда требовалось ее присутствие. Девочка дрожала, сидя на скамье за прокурором, рядом со своим адвокатом, или стояла на свидетельской трибуне, взволнованно наблюдая за своим папой. Тот выглядел ужасно сердитым. Она всегда знала, что надо бояться, когда он так сердит. Когда адвокат в последний раз выводила ее из зала суда, она оглянулась через плечо и увидела, что ее папа в одном из своих лучших рабочих костюмов стоит за столом и провожает ее таким гневным взглядом, словно именно она виновата во всех грехах.

Он ненавидит ее, подумала она, но в этом она не виновата. Она вообще ни в чем не виновата.

Обычно так она и считала.

Ее папу посадили в тюрьму, где ему самое место, и какие бы неизгладимые шрамы он ни оставил на ней, новых ран он уже никогда ей не нанесет. Она была в безопасности. Она исцелилась. Жизнь ее стала нормальной. Она очень долго шла к этой нормальной жизни, но ангел пообещала, что у нее все будет в порядке, и в конце концов так оно и получилось. Теперь у нее все в порядке.

Потом она получила письмо от отца.

Она не узнала его почерк на конверте, но, увидев написание обеих ее имен, испытала укол страха… Уже много лет она не испытывала такого внезапного мучительного страха. Потом она увидела имя в верхнем левом углу, дополненное тюремным номером и названием учреждения.

Ей понадобилось четыре дня, чтобы осмелиться вскрыть этот конверт.

И еще три, чтобы прочитать письмо.

Оно начиналось словами: «Мой Прекрасный Ангел».

Ему захотелось извиниться лично. Хотелось очень многое сказать ей. Согласится ли она увидеться с ним?

Она не хотела.

Она совершенно не хотела, и тем не менее… и тем не менее…

Она также не думала, что кто-то удивится, когда в конце концов явилась на свидание. Он всегда обладал слишком большой властью над ней.

Он по-прежнему выглядел как папа. Хотя и постарел, поседел… стал более мускулистым. Тренировался с парнями во дворе, пояснил он ей, впервые в жизни привел себя в лучшую форму. Она так похорошела, заметил он, но добавил, что скучал по ее рыжей шевелюре. С огненной шевелюрой она выглядела просто совершенством. В глазах его появился странный блеск, который бессознательно вспомнили ее мгновенно согнувшиеся плечи и напрягшиеся мускулы.

Он снова женился, поведал он ей, на женщине, захотевшей его спасти.

Они ждали ребенка, продолжил он, в августе, и его адвокат полагал, что появится шанс, учитывая переполненность тюрьмы, на благожелательный исход запроса на освобождение. Согласно приговору, ему предстояло еще сидеть долгие годы… десятилетия, но адвокат полагал, что он сможет, если повезет, выйти через несколько лет.

Это будет девочка, ухмыльнувшись, сообщил он. «Мы назовем ее в твою честь, – добавил он. – У меня опять будет моя родная девочка, как будто ты никуда не исчезала. Я буду любить мою малышку», – заключил отец, и когда она в ужасе выбежала за дверь, его хохот пронзил ей сердце.

Жила-была некогда девочка, которая боялась своего отца.

Если он выйдет из тюрьмы, ее маленькой сестре тоже придется бояться его.

24

Двенадцатилетняя Ава Левайн, пышущая здоровьем девочка, сидела на больничной кровати с парой знакомых нам плюшевых мишек на коленях и смотрела на нас со смущенной улыбкой. Ее каштановые волосы в полном порядке, достаточно упитанна для ее возраста и роста и без видимых признаков каких-либо повреждений.

Но когда она, следуя указаниям врача, легла на кровать, под складками ее свободной ночной рубашки обнаружилась выпуклость, которая могла свидетельствовать либо о беременности, либо о плачевном состоянии печени. Думаю, никому из нас, в сущности, не нужно было мнение доктора, чтобы подтвердить первый вариант.

– А моим родителям не нужно прийти сюда? – спросила она, когда врач, закончив осмотр, помогла ей сесть.

Холмс проверила сообщения на своем телефоне. Вызов несомненно выдернул ее прямо из постели; она перехватила зажимом зачесанные назад волосы, в спешке не заметив выпавших прядей. Ее растрепанный облик в потрепанных джинсах и настолько выцветшей футболке, что надпись на ней уже не читалась, завершали непарные сандалии.

– Детектив Миньон, милая, уже почти доехал до твоего дома.

Что за идиотство?

Нэнси, сидя на стуле рядом с кроватью, встревоженно глянула на нас.

Это же наш знакомый мишка. Безусловно, все тот же ангельский мишка, и нам совершенно ясно, что мы имеем двенадцатилетнюю беременную девочку. Так почему же все прочее настолько странно?

– Ава, тебе известно, что ты беременна? – спросила Уоттс, подойдя к изножью кровати.

– В общем, да, – ответила девочка, по-прежнему выглядя благовоспитанно-озадаченной.

Уоттс ждала совсем другого ответа, но ей вполне хватило профессионализма, чтобы не показать этого.

– А ты знаешь, Ава, кто является отцом?

– Мой папа.

El mundo está en guerra. Por lo que solo hay que dejar que se queme[53].

– Я давно просила маленькую сестричку, – продолжила девочка, не замечая, естественно, нашей старательно сдерживаемой реакции, – но мама сказала, что у нее что-то сломалось, когда я родилась, и поэтому у нее в животе больше не может появиться детей, поэтому я сама сделаю это. – Ее сияющая улыбка приувяла, не дождавшись проявления нашей ответной радости. – Что-то не так?