Дот Хатчисон – Дети лета (страница 40)
– Но что-то побуждает их.
– Что-то побуждает и вас, – напомнил мне отец Брэндон, – и, вероятно, ваши мотивы не сильно отличаются.
– Этого-то я и боюсь.
Он кивнул и хмыкнул, ожидая продолжения моих откровений. И я продолжила:
– Человек, решившийся на такое, может решить и остановиться. Человеку необходимо остановиться и…
– Человек, не способный остановиться, должен быть остановлен. Должно быть, трудно будет остановить его, когда ты осознаешь, в чем расходятся ваши жизненные установки. – Священник задумчиво помедлил. – Агент, вытащивший вас из той лачуги: он причинил вам больше вреда, чем добра?
– Нет, – рефлексивно ответила я, – он спас меня.
– И ты спасаешь других. И ты не виновата, Мерседес, в том, что происходит с ними дальше. Твоя работа требует от тебя очень многого, но не этого. Не бери на себя больше, чем способна вынести.
Видимо, мы достигли конца разговора, давшего мне далеко не легкие темы для размышлений. Поблагодарив отца Брэндона, я встала и смахнула пыль с брюк.
– Мерседес? – Я оглянулась, и увидела, что он смотрит на меня с печальной улыбкой. – По поводу твоего отца…
Я испуганно сжалась.
– Предоставь это Господу, – просто сказал священник. – Твои чувства в данном случае принадлежат тебе, и только тебе. Независимо от того, каковы твои суждения, решать будет Господь.
Получив обильную пищу для раздумий, я смиренно вернулась к поджидавшей меня компании, и мы направились обратно к дому Вика. Правда, сделали крюк, заехав ко мне домой, чтобы я захватила свежую одежду, проверила почту и поговорила с Джейсоном. Тот продолжал ухаживать за моим газоном, а еще показал мне видеокамеры, которые он, по нашему примеру, установил на своем крыльце и почтовом ящике.
– Я никого не увидел, – огорченно сообщил он мне, – но все проверил.
– Спасибо, Джейсон. Послушай, у меня сдох мой обычный мобильник, поэтому я дам тебе – просто на всякий случай, – свой рабочий телефон.
– Должен сказать, детка, что я уже соскучился тут без тебя.
– Будем надеяться, что все это скоро разрешится и я опять смогу жить дома.
После ужина Стерлинг потащила меня к себе домой. Как бы они с Эддисоном ни спланировали поделить мои ночевки между собой, их план остался неизменным. Однако вместо того, чтобы заняться раскладкой дивана-кровати, Элиза слегка подтолкнула меня к двери в спальню.
– Тебе действительно хочется сейчас остаться в одиночестве? – спросила она в ответ на мой формальный протест.
Нет.
После знакомства с остальными помещениями в ее квартире, спальня меня ничуть не удивила, явив собой гармоничное и изысканное сочетание черного, белого и румяно-розового цветов. На горке подушек в изголовье кровати сидел большой светло-коричневый плюшевый медведь в курточке с эмблемой ФБР. Я взяла его и осторожно дотронулась до черного, сделанного из ниток носа.
– Прия подарила мне его, когда я получила запрос о переводе.
Разумеется, кто же еще.
Мы выложили оружие, поставили на зарядку телефоны и, проверив напоследок почту и сообщения, включили будильники. Затем, переодевшись, устроились под пуховым одеялом, и она даже не удивилась, когда я прижала к себе плюшевого мишку, хотя его ветровка шуршала, как настоящая, при малейшем движении. Она просто выключила свет. Через стены пробивались вечерние звуки: ее соседи ходили и разговаривали, слушали музыку, во что-то играли или смотрели телик. Но эти ненавязчивые помехи отчасти даже успокаивали в каком-то смысле, как и ровное дыхание Стерлинг рядом со мной.
Но потом ожил мой мобильник.
– Прошло всего два дня, – прошептала Элиза, слушая трели звонка.
Перевернувшись, я взяла телефон с тумбочки.
– Это Холмс, – сообщила я и приняла вызов. – Что у нас случилось на этот раз?
– Одиннадцатилетний Ноа Хаккен только что зашел в мой полицейский участок, – мрачно доложила она.
– Ранен?
– Весь в синяках с ног до головы, но божится, что никто его не обижал. Мы с ним едем в больницу.
– Я тоже подъеду.
Вызов прервался, но экран погас далеко не сразу.
– В больницу? – спросила Стерлинг, отбрасывая одеяло, чтобы включить свет.
– Да. Прости.
Легкий подзатыльник, несмотря на его легкость, все-таки застал меня врасплох.
– Мерседес Рамирес, не смей извиняться за подобные дела! – требовательно заявила Элиза. – Это не твоя вина.
Я понимала это, конечно, и тем не менее сейчас не могла ответить ей ничем иным, кроме молчания.
– Надо захватить с собой рабочие сумки. Сомневаюсь, что мы успеем заехать сюда перед работой.
В отделении «Скорой помощи» царила уже далеко не такая безумная атмосфера, как два дня назад.
– Это Рамирес, – возвестила я.
Холмс отдернула занавес, и передо мной предстала пара невозмутимых медсестер и сидевший на кровати смущенный и забрызганный кровью мальчик с ручейками слез на испачканном лице. Он сидел в майке и широких мужских трусах типа боксерских, не скрывавших его тощего мускулистого тела, необычного для мальчика его возраста. Хотя Холмс не преувеличила, синяков и кровоподтеков он получил чертовски много, и одна из медсестер обрабатывала его покрасневшую, распухшую лодыжку.
– Меня зовут Мерседес Рамирес, – сообщила я мальчику, и тот, резко вскинув голову, взглянул на меня. – Кто-то называл тебе мое имя?
– Она убила мою маму, – медленно кивнув, ответил он. Его речь звучала неразборчиво, не то чтобы невнятно, скорее заторможенно, возможно, от воздействия какого-то транквилизатора.
– Он пытался сопротивляться, и она довольно сильно ударила его по затылку, – пояснила Холмс, – а в последние дни его одолела аллергия, поэтому мать дала ему таблетку «Бенадрила», чтобы лучше спал. Медикам надо проверить, нет ли сотрясения мозга, но они боятся давать ему обезболивающие, пока он еще находится под сильным воздействием «Бенадрила».
Меня немного испугало, что нам с Холмс теперь приходилось проводить вместе так много времени, и она, похоже, уже научилась отлично понимать мою мимику. Я оперлась на пластиковую спинку в изножье кровати, обвив ее руками так, чтобы мальчик видел их.
– Ноа, ты можешь рассказать мне, что у вас произошло?
– Я спал. – Он тряхнул головой, пытаясь сфокусировать рассеянный взгляд. – Мама отправила меня в кровать рано, чтобы я хорошо выспался. Завтра с утра пораньше мы собирались ехать в Уильямсберг, в парк развлечений Буш-гарденс. Отмечать мой день рождения.
– Что тебя разбудило? – спросила Холмс.
Должно быть, она уже слегка поспрашивала его, до звонка мне по пути в больницу, но это никак не отражалось в ее мимике или невербальных жестах.
– Я подумал, что мне приснился кошмар. Один из каких-то страшных манекенов. Чья-то рука трясла меня за плечо, я открыл глаза и ужаснулся. Я пытался закричать, но эта рука зажала мне рот. – Последние слова он пробурчал невнятно; краска смущения поднялась по его шее, невольно выдавая убедительную реакцию уязвленной гордости мальчика. – Она велела мне молчать.
– Она?
– По голосу вроде бы она. Ну, подозреваю, что могло быть и по-другому, если так вырядился какой-то голубой придурок и гомик, но… гм… – он вдруг покраснел как рак, – я не мог нормально идти. И она обняла меня, типа, чтобы, может, направить в нужную сторону… И тогда я почувствовал, что она местами… хм… мягкая. Понимаете? Вроде как… – Еще больше покраснев, он сложил ладошку чашечкой и прижал к своей груди.
Одна из медсестер уткнулась головой в плечо, пряча улыбку.
До боли знакомая история. Она привела его в комнату матери и заставила стоять рядом с кроватью, а сама вонзала в нее нож, пока его мать не умерла. Ноа пытался драться с ней, но она ударила его пистолетом по затылку, и он упал, а она завершила начатое, потом посадила его в пикап… или внедорожник, он не уверен, но машина была точно больше маминого седана, – дала ему плюшевого медведя и высадила на улице рядом с полицейским участком.
Разумеется, сначала она назвала ему мое имя.
– Она упорно твердила, что спасала меня, – произнес Ноа слабым обиженным тоном. – Но от чего она спасала меня? Говорила, что моя мама должна заплатить. Что она не вправе так поступать со мной. Как поступать?
Мы с Холмс обменялись взглядами, и детектив, кивнув, предложила мне перехватить инициативу.
– Ноа, эта особа и раньше преследовала родителей, которые обижали или подвергали опасности своих детей.
– Но мама никогда не обижала меня! – возмущенно воскликнул мальчик, вскочив так резко, что, видимо, испытал приступ тошноты. – Она ни разу не обидела меня.
– Ноа…
– Нет. Мы смотрели всякие криминальные шоу, и я видел, что много детей говорят, что их обижали, но меня-то никто не обижал!
– Пару недель назад, когда ты зашел в гости к другу, кто-то позвонил в Службу охраны личной безопасности, чтобы разрешить эту проблему, – сообщила ему Холмс. – Они заявили, что ты сильно хромал и был весь в синяках.
– Мой папа был олимпийским гимнастом. – Его глаза загорелись, но в них сверкала решимость, а не расстройство – казалось бы, в нарушение всякой логики, – и мы лишь слушали, не смея возражать. – Он завоевал бронзовые медали, выступая за Нидерланды. Когда они с мамой поженились, то переехали сюда и начали тренировать гимнастов. Папа умер, когда я был еще совсем маленьким. И мне всем сердцем захотелось попасть на Олимпийские игры, как мой папа, но два года назад наш тренажерный зал закрылся. А я еще был не готов к поступлению в один из более профессиональных залов. В прошлом году я попал в список ожидания. Но ни одно из мест не освободилось. Они сказали, что если я буду упорно тренироваться, то могу опять прийти на пробы в следующем месяце.