Дот Хатчисон – Дети лета (страница 25)
– Ты в порядке?
– Пока, – откликнулась я ей. – Полагаю, я еще не до конца все обдумала.
– Но, надеюсь, ты обдумаешь все разумно?
– И я надеюсь.
Прия что-то пробурчала, но быстро умолкла, покачав головой, и решительно заявила:
– Хотя, знаешь, будет нормально, если ты и попсихуешь. Немножко.
Инара, на пару с Эддисоном, выразительно фыркнули; оба пребывали в явном замешательстве, осознавая, что давненько уже они не выдавали столь одинаковой реакции. Сколько же раз нам приходилось говорить Прие – да и Инаре тоже, по существу, – что из показной нормальности ничего хорошего не получится?
– Говоря о ненормальности, – нахмурившись, начала Инара, – ты получала известия от Равенны со времени ее последнего визита? Она по-прежнему не подходит к телефону и не отвечает на письма.
– Нет, она не звонила. Ты беспокоишься больше обычного по какой-то особой причине?
Инара покраснела – совершенно явно покраснела – и смущенно уставилась на лоскутное одеяло. Почему-то, вопреки всему, она не потеряла способности переживать за людей, но еще невольно смущалась, когда кто-то замечал это. Фактически почти как Эддисон.
– Если вы расценивали выживание Бабочек по весьма вероятным психологическим срывам и склонности к убийству, то Виктория-Блисс безоговорочно на первом месте, а я сама буквально дышу ей в спину.
Эддисон и Прия кивнули.
– Равенна, естественно, заняла третье место.
С глухим стуком я резко поставила бутылку пива на журнальный столик.
– Правда? Но она говорила, что ей стало лучше, – по крайней мере, до той последней ссоры.
– Ее состояние неоднозначно. Разделяя Равенну и дочь сенатора Патрис или просто пытаясь осознать, как эти две ипостаси сосуществуют в одном человеке, понимаешь, что их жизнь невозможна в присутствии ее матери с ее неизменной публичностью.
– Моя мама предложила ей жить у нас в гостевой комнате, – добавила Прия. – Париж ведь достаточно далеко, чтобы попытаться начать новую жизнь; там она будет в безопасности жить с любящими людьми и сможет постоянно связываться с Инарой.
Лицо Инары, уже успевшее побледнеть, ярко вспыхнуло, как обычно бывало, когда кто-то напоминал ей, что она, по существу, стала главой семейства Бабочек и до сих пор остается ею.
– Я сообщу вам, если она свяжется со мной, – пообещала я.
Мы увлеченно пообщались еще немного, делясь новостями, которые трудно передать в текстовых сообщениях.
Вскоре после полуночи раздался звонок моего личного телефона.
Номер звонившего я не узнала.
Обычно звонки с неизвестных мне номеров я отслеживаю, дождавшись режима автоответчика, что весьма разумно, по-моему, учитывая впечатляющие события месяца. Эддисон бесшумно подошел ко мне, и девочки тоже притихли; их лица выглядели размытыми из-за качества дешевой веб-камеры и гигантского телеэкрана.
После третьего звонка я приняла вызов.
– Рамирес.
– Рамирес, это Дрю Симпкинс.
Черт, дождалась!
Я включила громкую связь.
– Симпкинс, я ночую у Эддисона, мы слушаем вас. В чем дело?
Не последовало никаких комментариев по поводу присутствия Эддисона и моей ночевки у него. Половина Бюро полагает, что мы трахаемся, а другая половина уверена, что мы всё никак не осозна́ем, как часто нам нужно трахаться.
– Мне только что позвонила детектив Холмс, – ответила эта особа. – Семилетнего мальчика, Мейсона Джефферса, высадили перед входом в отделение экстренной помощи больницы принца Уильяма. Весь в крови, но, видимо, не своей. Мальчик молчит, однако к его плюшевому мишке приколота записка, где сообщается его имя, возраст, адрес и просьба обратиться к вам.
– А его родители?
– Холмс хочет, чтобы вы подъехали к дому мальчика. На сей раз я разрешаю.
На сей раз. Симпкинс в своем репертуаре.
– Какой адрес?
Эддисон поискал ручку, нашел маркер и записал адрес на руке, за неимением поблизости бумаги.
– Мы будем там через двадцать минут, – уверенно сообщил он, и Симпкинс, одобрительно хмыкнув, отключилась.
Инара и Прия серьезно глядели на то, как мы вскакиваем с кожаного дивана.
– Будьте осторожны, – озабоченно произнесла Прия, – и по возможности держите нас в курсе.
– Не следует ли нам отменить задуманный на грядущие выходные приезд? – спросила Инара.
– Нет, ничего не отменяйте, – ответил Эддисон. – Марлен уже забила холодильники. Вы не можете бросить нас одних с таким количеством изысканной выпечки.
– Ладно… Мы садимся в четверг днем на шестичасовой поезд, так что если планы изменятся, то это точка невозврата.
– Только вы думаете, что шесть вечера – это еще день, – покачав головой, заметил он и взял лэптоп, собираясь выключить его.
– А вы думаете, что шесть утра бывает только утром, – парировала она.
– Это и есть утро.
– Ничего подобного, если вы еще не ложились спать.
– Доброй ночи, девочки.
– Доброй ночи, Глупый Умник, – хором пропели они и усмехнулись, увидев его обиженное лицо. Перед тем как экран погас, я успела заметить, что они бросили на меня встревоженные взгляды.
– Может, пока переодеваемся, я звякну Стерлинг, – предложила я Эддисону, – а ты позвонишь Вику?
–
Стерлинг восприняла новость спокойно, попросив меня сообщить подробности с утра пораньше, чтобы она обеспечила нас парой первых чашек кофе. Элиза – ангел. Я опять натянула джинсы и ветровку, сменив также ночную футболку, поскольку просто не могла представить себя в рабочем костюме после полуночи. На работе у меня имелась более подходящая одежда, если мы не вернемся сюда, и кроме того, я теперь все равно обречена торчать за письменным столом. И какая же от этой работы выгода, если она не послужит оправданием отступления от дресс-кода?
Дом Джефферса оказался в самом западном районе городка, что потребовало бы полчаса езды при способствующих ей светофорах. Светофоры нам не способствовали, но Эддисон не обращал на них внимания: мы домчались туда за восемнадцать минут. Представившись дежурившему у двери полицейскому, зашли в дом и едва не наткнулись на агента Симпкинс.
Дрю Симпкинс – к середине своего пятого десятка она считалась достойным уважения агентом – тряхнула буйной гривой темно-русых волос, которые никогда не выглядели вполне укрощенными. Как приглашенный лектор, она вела занятия в академии на тему влияния психологии на детские записи, особенно рассматривая то, как можно находить зацепки и подтексты в дневниках или письменных работах; в той же мере Симпкинс руководила и специальной подготовкой агентов в подразделении, расследующем преступления в отношении детей. Секция поведенческого анализа всячески стремилась заполучить ее для своих групп по оперативным разработкам, но Дрю непоколебимо оставалась оперативником в детском подразделении. Именно она сумела верно опознать мое авторство «Руководства по выживанию стажеров». Очевидно, у меня имелся «свой стиль».
– В трех предыдущих делах, насколько я поняла, с отцами обходились более жестоко? – Симпкинс также не считала нужным тратить время на светские манеры.
– Да, – ответила я. – Отца подавляли выстрелами, мать убивали, затем отца мучительно приканчивали. Здесь не тот случай?
– Похоже на то. Пошли, сами увидите.
Мы взяли бахилы в коридоре и, натянув их на наши кеды, проследовали за ней по коридору к хозяйской спальне. Медэксперт поднял руку в знак приветствия, продолжая держать градусник в печени мистера Джефферса. Мужчина также получил несколько колотых ран по корпусу, однако их размеры и количество не шли ни в какое сравнение с предыдущими убийствами мужчин.
А вот над миссис Джефферс, однако, поиздевались,
– Вы упомянули, что Мейсон молчит? – спросила я.
Детектив Миньон, стоявший с отцовской стороны кровати, взглянул на меня и, кивнув, добавил:
– По словам соседки, он не говорит уже несколько лет.
– То есть это не последствие травмы.
– Или не последствие данной травмы, – заметила Симпкинс.
Она сняла со стены одну вставленную в рамку фотографию и протянула мне; потом, осознав, что я без перчаток, развернула ее ко мне для обзора. На стекло попали брызги крови. Немного, учитывая расстояние до стены, но попали. Тем не менее они не помешали заметить портретного содержимого: рука миссис Джефферс обнимает сына, а он пытается вырваться от нее к отцу.
– Сексуальное насилие со стороны матери, – пробурчал Эддисон у меня над ухом, – редкое явление.