Донна Леон – Ария смерти (страница 14)

После разговора с Франческой Брунетти только об этом и думал.

– Можно навести справки, есть ли на месте происшествия доступные нам камеры.

– Камеры? – переспросил доктор.

– В городе их много, – пояснил Брунетти. – Но сомневаюсь, что они есть именно в этом месте.

После паузы, которую можно было считать как вежливой, так и не очень, Риццарди поинтересовался:

– Там редко бывают туристы?

– Что-то в этом роде.

В голосе Риццарди уже не было иронии, когда он спросил:

– Зачем кому-то вообще было ее толкать?

– Понятия не имею.

Пять лет назад на сына приятеля Брунетти прямо на улице напал наркоман, но случайные стычки такого рода – своеобразный вандализм, направленный на человека, – в их городе бывали крайне редко. Риццарди не обязательно знать, что злоумышленник заговорил с девушкой, поэтому Брунетти ограничился тем, что поблагодарил друга за то, что он позвонил и поставил его в известность.

– Надеюсь, ты найдешь того, кто это сделал, – сказал патологоанатом и добавил: – Все, мне пора!

Риццарди повесил трубку.

Предоставленный самому себе, Брунетти стал перебирать в уме организации, у которых есть в городе сеть видеокамер. ACTV[47] оборудует камерами наблюдения свои имбаркадери: чтобы продавцы билетов не обманывали пассажиров и для идентификации хулиганов. Многие постройки оснащены охранными видеосистемами, или по меньшей мере наблюдение за ними ведется постоянно, но кто станет устанавливать камеру у моста, которым, предположительно, пользуются только венецианцы?

Брунетти попадался отчет о камерах наблюдения, контролируемых его подразделением полиции, но где именно они были установлены, он не запомнил. Разумеется, у карабинеров тоже есть камеры; одну он точно видел в переулке, что ведет к офису Гва́рдиа ди Фина́нца[48] возле Риальто.

Комиссар вернулся, чтобы еще разок взглянуть на пострадавшую, но, не доходя до кровати, услышал ее тихое посапывание. Выйдя из больницы, он направился на кампо Санти-Джованни-э-Паоло[49].

С боков базилика была обнесена строительными лесами, и несмотря на то что стояли они уже много лет, Брунетти так и не смог вспомнить, когда последний раз видел на них хотя бы одного рабочего. Под влиянием момента комиссар вошел внутрь. Охранник, сидящий в деревянной будке справа от входа, тут же окликнул его. В прошлое свое посещение Брунетти не заметил ни его, ни будки.

– Вы – житель Венеции? – спросил охранник.

Брунетти неожиданно рассердился – скорее даже потому, что мужчина говорил по-итальянски с иностранным акцентом. Кем еще может быть человек в деловом костюме, в девять утра идущий в церковь? Комиссар наклонился, чтобы посмотреть через стекло на того, кто задал этот вопрос.

– Scusi, Signore![50] – почтительно проговорил охранник. – Но мне положено спрашивать.

Это успокоило Брунетти. Охранник всего лишь выполняет свою работу, и притом ведет себя вежливо.

– Да, я местный, – сказал комиссар и, хотя в этом не было ни малейшей надобности, уточнил: – Пришел поставить свечку за упокой души своей матери.

Охранник широко улыбнулся и тут же прикрыл рот ладонью, скрывая отсутствие некоторых зубов.

– Дело хорошее, – сказал он.

– Хотите, и за вашу поставлю?

Рука тут же опустилась, рот приоткрылся от удивления.

– Да, будьте так добры! – проговорил охранник.

Брунетти направился к главному алтарю, чувствуя, как при виде этой залитой светом красоты на душе у него тоже становится светлее. Солнце проникало внутрь через восточные окна, исчерчивая плиточный пол разноцветными узорами. По обе стороны нефа – символы былого могущества Венеции, могилы дожей и их жен, покоящихся тут уже много столетий. Комиссар демонстративно отвернулся от триптиха Беллини: после последней реставрации на него было больно смотреть.

В правом рукаве трансепта[51] Брунетти притормозил, чтобы полюбоваться одним из шести регистров витражного окна: комиссар с годами утратил способность впитывать слишком большую порцию красоты за раз и поэтому старался по возможности дозировать удовольствие одним-двумя шедеврами. На витраже была изображена четверка мускулистых святых с копьями.

Его мать особенно благоговела перед всадником слева, убийцей дракона, попеременно считая его то святым Георгием, то святым же Фео́дором Ти́роном. Тогда Брунетти не догадался спросить, чем он ей так мил, а теперь уже и не узнаешь… Для себя он решил, что это потому, что его мать терпеть не могла всякого рода притеснителей, а разве есть более опасные притеснители, чем дракон? Комиссар вынул из кармана монету в один евро и бросил ее в металлическую коробку. На эту сумму ему полагалось две свечки. Брунетти зажег одну от горящей уже свечи и от нее же – вторую. Потом поставил их в средний ряд, отступил и подождал немного, чтобы убедиться, что пламя не погаснет.

– Одна – для матери того парня у входа, – прошептал Брунетти, чтобы там наверху случайно не перепутали и не записали обе свечки в актив его покойной матушки.

Еще раз, на прощание, комиссар посмотрел на святого (который за столько лет стал ему чуть ли не приятелем), кивнул и повернул к выходу. Шагая по проходу, Брунетти нарочно смотрел под ноги, дабы не перегружать себя впечатлениями, но и узорчатый пол здесь был чудо как хорош…

На выходе комиссар пригнулся, поймал взгляд охранника и сказал:

– Сделано!

По пути к квесту́ре[52] Брунетти перебирал в уме, что ему нужно выяснить: во-первых, расположение камер наблюдения; во-вторых, наименования госорганов, которым они принадлежат. И не факт, что разные структуры органов правопорядка захотят открывать свои рабочие секреты даже друг другу, да и согласятся ли они сделать это добровольно или же придется брать ордер у судьи?

Брунетти прошел прямиком в оперативный отдел. Вианелло сидел за своим рабочим столом, над толстенной папкой с документами, на обложке которой красовалась фамилия «Нардо». Сержант глянул на начальника, сделал мученическое лицо и, протягивая к Брунетти картинно дрожащую руку, прошептал:

– Спасите меня! Спасите!

Комиссар, которому не раз приходилось корпеть над этой папкой, вскинул руки, словно отгоняя злобное привидение.

– Что, маркиза опять за свое?

– Не дает нам соскучиться, – отозвался Вианелло. – На этот раз она обвиняет соседа: мол, он держит во внутреннем дворе диких кошек.

– Львов? – уточнил Брунетти.

Вианелло постучал пальцами по странице, которую как раз читал:

– Нет, просто кошек. Говорит, что сосед впускает их по ночам и кормит.

– Сосед, который живет в Лондоне?

– Она говорит, что видела, как кошек кормит его дворецкий, – объяснил Вианелло.

– Дворецкий тоже живет в Лондоне? – предположил Брунетти.

– Она совсем спятила, – сказал Вианелло. – Это уже семнадцатая жалоба от нее.

– И все их нам нужно расследовать? – спросил Брунетти.

Вианелло закрыл папку и с вожделением посмотрел на корзину для бумаг, стоявшую в другом конце комнаты. Борясь с искушением, он отодвинул папку в сторону и произнес:

– Как думаете, не будь она крестной члена кабинета министров, мы тратили бы на это время?

Не отвечая на вопрос, Брунетти сообщил:

– У меня есть кое-что поинтереснее!

Синьорину Элеттру они застали на рабочем месте. Она сидела, отвернувшись от компьютера, и, ничуть не скрываясь, читала журнал. Выглядело это так же странно, как Ева без Адама на картине или статуя святого Космы без святого же Дамиана.

Увидев, что на мониторе пусто, Брунетти еще больше изумился и попробовал обратить это в шутку:

– Уж не бастуете ли вы, синьорина?

Элеттра удивленно вскинула на него глаза, потом быстро перевела взгляд на Вианелло.

– Ты рассказал ему?

– Ни слова, – ответил тот.

– О чем вообще идет речь? – поинтересовался Брунетти, адресуя вопрос им обоим.

– Так вы не знаете? – спросила синьорина Элеттра, закрывая журнал и с наигранным простодушием хлопая ресницами.

– Никто ничего мне не говорил, – сказал Брунетти, хотя это было не совсем правдой: девушка в больнице рассказала ему, что ее столкнули со ступенек моста.

Вианелло скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он к этому непричастен.

– О, это такая безделица! – воскликнула синьорина Элеттра, глядя на журнал.

Брунетти подошел к ее столу. Vogue. Мог бы и догадаться…

Перехватив его взгляд, синьорина Элеттра пояснила: