Дональд Уэстлейк – Воздушный замок (страница 6)

Брадди выступил вперёд, загородив собой Эндрю, и произнёс:

– Речь о пяти фунтах, не так ли, сэр? – Из внутреннего кармана он вытащил бумажник, не менее потрёпанный и неприглядный, чем у полицейского.

– Минуточку, – возразил полисмен.

– Во-первых, – твёрдо и непреклонно, таким же тоном, как до этого говорил полицейский, заявил Брадди, – по эту сторону Ла-Манша вы такой же коп, как и я. Во-вторых, чека у вас больше нет. Ну так что, берёте пятёрку или нет?

Брадди поднёс пятифунтовую банкноту прямо к носу полицейского. Эндрю видел, как на побагровевшем лице досада сменяет расчётливые мысли и, наконец, полисмен что-то прорычал и выхватил банкноту из руки Брадди.

– Я запомню твоё лицо! – пригрозил он.

– Да ради бога, – ответил Брадди. – А я постараюсь забыть ваше.

И он отвернулся, подталкивая Эндрю к припаркованному в неположенном месте длинному чёрному лимузину «Даймлер». Эндрю ничуть не удивился, увидев на заднем сиденье сэра Мортимера Максвелла.

Рене Шатопьер, самая красивая воровка-домушница в Каннах, обладательница самых длинных стройных ног, самых гладких чёрных волос и самых быстрых и ловких пальцев среди представителей своей профессии, прибирала к рукам всё, что плохо лежит, пока кинопродюсер храпел в постели в объятиях храпящей старлетки. Как ни странно, её храп был даже глубже по тону, чем у него, но дуэтом у них получалась довольно приятная, хотя и монотонная мелодия.

И ещё один странный факт: его ювелирная коллекция оказалась обширней и выглядела дороже, чем у неё. У старлетки Рене позаимствовала лишь несколько пар серёжек, парочку брошей, ожерелье и всякие мелочи, а от кинопродюсера ей достались несколько колец, платиновый именной браслет, золотые часы, украшенные рубинами, золотой зажим для купюр в виде значка доллара (плюс все те купюры, что были в нём зажаты), несколько наборов ценных на вид запонок и серебряная зажигалка.

Наконец, Рене закончила, не издав ни звука, способного потревожить храпящих любовников. Двигаясь быстро, но бесшумно, Рене пересекла комнату, возвращаясь к окну, благодаря которому проникла внутрь, и плавно махнула через подоконник.

Карниз под окном был ненамного шире ступней Рене. Не уделяя внимания великолепному виду, открывающемуся на Средиземное море, Рене скользила вдоль фасадной стены белого, словно свадебный торт, отеля – тёмная тень в предрассветной безлюдной тьме – минуя одно за другим окна других номеров и направляясь к тому, что вело в пустующую комнату и служило путём отхода.

За четыре окна до цели, в маршруте Рене внезапно произошли незапланированные изменения. Рука, высунувшаяся из темноты открытого окна, обхватила её гибкую талию, рывком сдёрнула с карниза и втянула внутрь комнаты.

Рене, естественно, собралась заорать, но не успела она набрать в грудь воздуха, как ладонь, приятно пахнущая лосьоном после бритья «Каноэ», плотно прижалась к нижней части её лица, лишив возможности издать хоть какой-то звук.

Она не могла даже дышать; ладонь закрывала нос. Вторая рука по-прежнему обвивала её талию. Брыкаясь, извиваясь, вырываясь, задыхаясь и царапая руку, прижатую к её лицу, Рене чувствовала, как её неумолимо втягивают в тёмную комнату, всё дальше от спасительного прямоугольника окна. Затем её резко развернули, приподняли и швырнули на кровать.

– Уф-ф! – выдохнула она, пытаясь приподняться на локтях, но противник навалился на неё всем телом, крепко прижав к матрасу.

– Уф-ф! – повторила Рене, после чего судорожно втянула воздух в лёгкие и завопила: – На помощь! Полиция!

– Не дури, Рене, – шепнул её на ухо спокойный, обворожительный и хорошо знакомый голос. – Ты же хочешь встречаться с полицией не больше, чем я.

Рене, поражённая знакомым голосом, который она всё ещё не могла связать с именем или лицом, прекратила кричать и спросила:

– Что?

Мужчина приподнялся, избавив Рене от большей части своего веса – по крайней мере, он оказался джентльменом. Затем он протянул руку к прикроватной лампе и зажёг её. Рене, щурясь от жёлтого света, увидела над собой улыбающееся лицо Жана Лефрака.

– Привет, любовь моя, – сказал он.

– Жан! – забыв обо всём, воскликнула Рене. – Что ты здесь делаешь?

Соблазнительно улыбаясь и по-прежнему прижимаясь к ней нижней частью тела, Жан ответил:

– Мне нужно обсудить с тобой одно дело, сладкая.

Рене кивком указала на кровать.

– Такими делами я не занимаюсь.

– Ну конечно, – сказал Жан, ещё сильнее прильнув к ней бёдрами, – но мы можем во время разговора совместить приятное с полезным…

Рене двинула его коленом – Жану это явно не понравилось, судя по тому, как его лицо исказилось и побледнело, а также по тому, как обессиленно он обмяк и не стал возражать, когда Рене сбросила его с себя на другую сторону постели.

– Давай обойдёмся без приятного, – сказала она.

Высвободившись, Рене встала, одёрнула свой чёрный кашемировый свитер и подтянула узкие чёрные брюки. Жан по-прежнему лежал на кровати, скрючившись на манер креветки.

Рене стояла перед зеркалом, взбивая волосы, когда Жан, наконец, выпрямился и сел, двигаясь вяло, словно усталый старик. С трудом перекатившись на край кровати и осторожно свесив ноги, он заметил:

– У тебя всегда было туго с чувством юмора, Рене.

Глядя на его отражение в зеркале, Рене изобразила притворно-сочувственную улыбку.

– Бедный мой котик, я сделала тебе больно?

– До свадьбы заживёт, хвала небесам.

Рене повернулась.

– Рада это слышать. Теперь я не прочь услышать и всё остальное.

Жан взглянул на неё, и Рене прочла по глазам, что он раздумывает: не продлить ли свои страдания ради сочувствия – которое, в итоге, могло вылиться в то, чего он изначально добивался. Но затем он осознал, что с Рене эта уловка вряд ли сработает. Она поняла, что их платонические отношения восстановлены, когда Жан, наконец, пожал плечами и произнёс:

– Ладно. К делу.

Несмотря на будний день, бистро «Шагрен» было переполнено. Это заведение на Монмартре неподалеку от района Пигаль[12] предназначалось для рабочего класса и привлекало весьма суровую, немногословную и фаталистически настроенную публику, которой было глубоко безразлично – четверг сегодня или какой-то другой день. Какая разница, а?

Над монотонным гулом разговоров «за жизнь» разносились звуки пианино. Они вновь и вновь складывались в одну и ту же мелодию, затянутую, но усечённую, цепляющую за душу, но нагоняющую тоску, что-то напоминающую, но не подражающую. Само пианино – потасканный инструмент, стоявший в дальнем углу длинной, прокуренной, переполненной людьми комнаты – скрывало музыканта от посторонних глаз.

Пианиста звали Шарль Муль. Невысокий, худощавый и жилистый человек неопределённого возраста, где-то около сорока, с вытянутым костлявым лицом, изборождённым морщинами. В углу рта торчала сигарета, а в тёмных глазах читалась история многих надежд, разбитых во многих бистро по четвергам. Впрочем, по вторникам тоже.

Драка разгорелась вскоре после восьми. Двое мужчин, сидевших за столиком в центре зала, внезапно набросились друг на друга с кулаками. Две женщины за этим же столиком вскочили на ноги, выхватив ножи, спрятанные за поясами чулок. Один из драчунов, сбитый с ног ударом кулака, отшатнулся к соседнему столику, опрокинув кружку пива на колени посетителю. В мгновение ока потасовка переросла во всеобщую схватку. Посыпались удары кулаками, а заодно стаканами, бутылками, ножами, стульями, столами и, порой, даже официантами.

И над всем этим побоищем продолжало звучать пианино. Защищённый вертикальной стенкой своего инструмента и погружённый в свои мысли, Шарль Муль играл, не обращая внимания на крики, ругань, угрозы, стоны раненых, грохот ломаемой мебели и, наконец, нарастающий вой приближающихся сирен: ИИИ-УУУ, ИИИ-УУУ! Нескончаемо бренчала та же мелодия, та же сигарета тлела в уголке рта Шарля, то же отрешённое выражение застыло в его пустых глазах.

В бистро вломились полицейские, размахивая дубинками. Они восстановили порядок, но сперва усугубили хаос – напомнив старую поговорку про омлет из яиц. Однако им не потребовалось много времени, чтобы охладить пыл драчунов, и полисмены начали выводить способных передвигаться на улицу, к автозакам. За теми, кто утратил способность стоять на ногах, прибыли машины скорой помощи. Вскоре в бистро «Шагрен» вновь наступила тишина, не считая этой про́клятой мелодии.

Официанты выбрались из безопасного укрытия на кухне и занялись расстановкой по местам столов и стульев, уборкой обломков и наведением порядка. Бистро погрузилось в некое вымученное опустошённое затишье, а Шарль продолжал играть.

Именно в этот момент появились Жан Лефрак и Рене Шатопьер, словно невзначай проскользнув в зал. Они заказали перно (для Рене) и кассис (для Жана),[13] после чего направились мимо пустых столиков к пианино, облокотились на него, поставив бокалы на крышку, и взглянули сверху вниз на Шарля.

Первым заговорил Жан:

– Привет, Шарль.

Шарль поднял глаза, грустно улыбнулся, затем вновь опустил взгляд на свои пальцы, летающие по клавишам. Музыка не прервалась ни на секунду.

– Привет, Шарль, – добавила Рене.

Не глядя на них, Шарль ответил:

– Привет, Жан. А, Рене, рад тебя снова видеть.

– Я никуда и не исчезала, – сказала Рене.

– C'est la vie,[14] – заметил Шарль, пожав плечами.