Дональд Уэстлейк – Искатель,1994 №6 (страница 37)

При виде Мэри, с бледным лицом и горестно опущенной головой ежедневно проходящей мимо причалов, чтобы сделать необходимые покупки, дюжие рыбаки глухо ворчали в праведном гневе на ее обидчика; появись вдруг Джон в Бриспорте без удовлетворительных оправданий своего поведения, ему скорее всего пришлось бы выслушать в свой адрес немало грубых слов, а то и столкнуться с еще более грубым обращением.

Сама же Мэри в своем одиночестве по доверчивости и простоте душевной даже и не подозревала о существовании подобной точки зрения, да еще и разделяемой большинством. Шли годы, а к горечи ее и тревожным ожиданиям ни на миг не примешалось сомнение относительно верности исчезнувшего жениха. Пролетела юность, пришли зрелые годы, затем наступила осень жизни, а Мэри — терпеливая, многострадальная — хранила верность своему Джону, старалась, насколько это было в ее силах, творить добро и смиренно дожидалась того времени, когда судьба, таинственным образом отнявшая у нее жениха, воссоединит ее с Джоном в этом мире или в ином.

Меж тем ни мнение меньшинства о том, что Джона нет в живых, ни мнение большинства, считавшего Джона изменником, не соответствовало действительности. Джон Хаксфорд оставался в живых и сохранил свою честь незапятнанной, однако же судьба избрала его жертвой одной из тех своих безобразных шуток, которые настолько редки и далеки от повседневного обихода нашей жизни, что их можно было бы отнести к разряду неправдоподобных, на располагай мы самыми неопровержимыми доказательствами того, что время от времени они все же случаются.

Преисполненный надежд и мужества, Джон высадился в Квебеке, где на одной из глухих улочек снял мрачную комнатенку, плата за которую была не столь непомерна, как в других местах, и переправил туда два ящика со всеми своими пожитками. Поселившись в этой комнате, он чуть было не съехал оттуда, ибо как хозяйка, так и постояльцы дома пришлись ему совсем не по душе; дилижанс на Монреаль, однако, отходил через день-другой, и, памятуя об этом, Джон утешился мыслью, что неудобства его продлятся недолго. Написав и отправив Мэри письмо с сообщением о своем благополучном прибытии в Канаду, Джон употребил оставшееся время на то, чтобы как можно лучше осмотреть Квебек, и целыми днями гулял по городу, лишь вечером возвращаясь в свою комнату.

Наш безудачный молодой человек не ведал о том, что дом, на котором он остановил свой выбор, имеет скверную репутацию. Он был рекомендован Джону одним сводником, постоянно околачивавшимся в районе причалов и завлекавшим приезжих в этот вертеп. Обманутый показными манерами указанного субъекта, его подчеркнутой обходительностью, наш неискушенный провинциал пошел у него на поводу и хотя инстинктивно, с первого же взгляда почувствовал, что попал в дурное общество, к своему несчастью, подавил в себе желание немедленно с этим обществом расстаться и ограничился тем, что на целые дни уходил в город, дабы как можно реже сталкиваться с другими обитателями этого дома. Но и по тем немногим словам, которые он все же обронил, хозяйка без труда догадалась, что у этого приезжего молодого человека нет в Канаде ни единого друга и, случись с ним недоброе, никто здесь не станет наводить о нем справки.

Дурная слава этого дома проистекала из того, что в нем опаивали матросов; делалось это не только с целью грабежа — снотворное нередко помогало комплектовать команды отплывающих из Квебека судов. В бесчувственном состоянии моряков доставляли на борт, где они приходили в себя лишь после того, как судно успевало дойти чуть ли не до самого устья реки Святого Лаврентия. Занимавшиеся этим довольно прибыльным промыслом прекрасно разбирались в одурманивающих снадобьях, одно из которых они решили испробовать на одиноком своем постояльце. Мошенники искали возможности осмотреть пожитки Джона и выяснить, нет ли среди них вещей, которыми стоило бы поживиться. В дневное время Джон неизменно замыкал свою комнату, а ключ уносил в кармане; вот бы опоить его на ночь, тогда можно будет не спеша обыскать оба его ящика. Если потом он и хватился пропавших вещей, всегда можно отпереться, сказав, что их у него никогда и в помине не было.

И вот вечером накануне отъезда в Монреаль Хаксфорд, вернувшись из города, застал свою квартирную хозяйку и двух ее сыновей — пособников в этом гнусном ремесле — поджидающими его за чашей пунша, которого они радушно пригласили его отведать. На беду, ночь была пронизывающе-студеной, так что если даже у молодого англичанина и возникли какие-то подозрения, исходящий от пунша ароматный пар мигом их рассеял, и Джон осушил полный стакан горячего напитка, после чего прошел к себе в комнату, не раздеваясь, бросился на кровать и тотчас забылся лишенным грез тяжелым сном, в котором и пребывал, когда трое лиходеев проникли в комнату, вскрыли ящики и принялись разбирать его пожитки.

То ли слишком большая доза вызвала почти мгновенное, но непродолжительное действие снадобья, то ли здоровый организм Джона быстро переборол влияние снотворного, — по этим или до иным причинам Джон внезапно пришел в себя и увидел преступную троицу, на корточках расположившуюся возле добычи; мать с сыновьями делили ее на две кучки: в одну складывали ценные вещи, которые предполагалось присвоить, в другую — ничего не стоящие, которые можно было оставить квартиранту.

Одним прыжком Джон вскочил на ноги и, схватив за ворот ближайшего к себе злодея, вышвырнул его в раскрытую дверь. Его брат бросился было на Джона, однако молодой девонширец встретил его таким ударом в лицо, что нападавший мешком грохнулся оземь. К несчастью, сила собственного удара увлекла Джона вперед и, споткнувшись о поверженного супротивника, он потерял равновесие и неловко упал ниц. Когда он поднимался, на спину ему прыгнула старая ведьма и, вцепившись в него, крикнула своему сыну, чтобы тот взял кочергу. Джону удалось стряхнуть с себя и каргу, и ее сына, но не успел он стать в оборону, как сзади ему на голову обрушился страшный удар толстым железным прутом, и Джон замертво свалился на пол.

— Ты переусердствовал, Джо, — заметила старуха, глядя на распростертое тело. — Мне послышался треск кости.

— Кабы я не свалил его, нам бы с ним ни за что не совладать, — обиженно возражал молодой злодей.

— Мог бы и не гробить его насмерть, нескладеха, — укорила его мать, имевшая большой опыт в делах подобного рода и знавшая разницу между оглушающим ударом и смертельным.

— Он еще дышит, — сообщил другой сын, осматривая несчастного англичанина, — хотя затылок у него что твой мешок с орехами — весь череп раздроблен. Долго он не протянет. Как же нам быть?

— Главное, что в себя он больше не придет, — заметил его брат. — Поделом ему! Смотри, как он меня разукрасил! Давай, мать, пораскинем мозгами. Кто сейчас в доме?

— Четверо пьяных матросов.

— Эти не станут обращать внимания на шум. На улице ни единой живой души. Давайте отнесем его подальше от дома, да и оставим там. Ему все равно, где умирать, а нам смертоубийство в доме ни к чему.

— Тогда выньте у него из карманов все бумаги, — вмешалась мать, — а то полиция сумеет по ним догадаться, кто он такой и откуда приехал. Заберите у него часы и деньги тоже. Три с лишним фунта стерлингов? Это лучше, чем ничего. Теперь несите его потихонечку, да не оступитесь!

Скинув башмаки, братья снесли умирающего вниз и, отойдя от дома на несколько сотен шагов, положили его в снег, где он и был обнаружен совершавшими ночной обход полицейскими, которые, соорудив из старого ставня некое подобие носилок, доставили Джона в больницу. Живущий при ней ординатор надлежащим образом осмотрел его, сделал необходимую перевязку, но выразил мнение, что больной протянет никак не более двенадцати часов.

Двенадцать часов, однако же, прошли, за ними проследовали очередные двенадцать, а Джон Хаксфорд все не прекращал упорно цепляться за свою жизнь. Когда по прошествии трех суток было установлено, что он еще не испустил последнего своего вздоха, врачи заинтересовались такой необычайной живучестью; в соответствии с медицинской практикой того времени ему сделали кровопускание и обложили его разбитую голову пузырями со льдом. То ли благодаря этим мерам, то ли вопреки им, но после недели глубокого беспамятства пациента дежурившая подле него сестра милосердия вдруг с изумлением услышала какое-то лепетание и увидела, как ее подопечный приподнялся на койке и пристально озирает все вокруг сосредоточенным и озадаченным взглядом. К постели больного вызвали хирургов, и те, убедившись, что пациент действительно очнулся, принялись горячо поздравлять друг друга с успешным ходом предписанного ими лечения.

— Вы, мой голубчик, одной ногой стояли уже прямо-таки в могиле, — сказал кто-то из врачей, укладывая забинтованную голову Джона обратно на подушку. — Вам не следует пока возбуждаться. Звать-то вас как?

Ответом ему был лишь дикий взгляд больного.

— Откуда вы приехали?

Ответа снова не последовало.

— Да он в рассудке как будто повредился, — высказал догадку один из врачей.

— А может, он — иностранец? — предположил другой. — Когда его доставили к нам, при нем не было никаких документов, а белье у него помечено инициалами «Дж. X.». Давайте попробуем заговорить с ним по-французски или по-немецки.