Дональд Уэстлейк – Искатель,1994 №6 (страница 39)

Так вот он и провел весь день, упиваясь говором родного западного побережья и ожидая озарения. Когда матросы устроили перерыв, чтобы перекусить, один из них — из любопытства ли, а может, по своему добродушию — подошел к старику и поздоровался, а Джон предложил ему присесть на бревно рядом с собой и принялся задавать множество вопросов о стране, откуда матрос родом, и о городе, из которого прибыло судно. Матрос оказался на редкость словоохотливым — ведь ни о чем в мире матросы не любят так поговорить, как о своей родине, ибо им приятно показать собеседнику, что они не какие-нибудь там бездомные скитальцы, что у них тоже есть дом, всегда готовый принять их, реши они только остепениться и начать оседлую жизнь. Собеседник Джона тоже не прочь был порассказать о своем городе и стал описывать бриспортскую ратушу, башню Мартелло, эспланаду, улицы Питт-стрит и Хай-стрит, и тут внимавший ему старик вдруг нетерпеливо схватил его за руку.

— Послушай, голубчик, — торопливо заговорил он шепотом, — если только веришь во спасение своей души, ты непременно должен мне сказать правду. Не идут ли улицы от Хай-стрит в том порядке, в котором я их назову: Фокс-стрит, Кэролайн-стрит и Джордж-стрит?

— Точно так, истинная правда, — отвечал матрос, стараясь отвести глаза от дикого, сверкающего взора старика.

И в это самое мгновение к Джону вернулась его память; он так ясно и отчетливо увидел свою жизнь, какою она сложилась на самом деле и какою должна была стать — во всех мельчайших подробностях, — словно она запечатлелась в его сознании огненными письменами. Будучи настолько потрясен этим, что оказался не в состоянии ни вскрикнуть, ни разрыдаться, Джон бросился, как только поспевали его стариковские ноги, — точно в исступленной попытке угнаться за прошедшими пятьюдесятью годами. Спотыкаясь и весь дрожа, бежал он в сторону своего дома до тех пор, пока какая-то пелена не застлала ему глаза, и, всплеснув руками, с громким возгласом «О Мэри! О моя погубленная любовь!» Джон упал на мостовую.

Та буря эмоций, что налетела на него, такое душевное потрясение кого угодно могли довести до горячки, но Джон был слишком волевым и практичным человеком, чтобы попусту растрачивать силы, когда он больше всего в них нуждался. В считанные дни он реализовал часть принадлежащей ему собственности, уехал в Нью-Йорк и там сел на первый же паровой пакетбот, следующий в Англию.

Днем и ночью, ночью и днем мерил он палубу своими шагами, заставляя бывалых моряков удивляться тому, как может человек столько двигаться и при этом так мало спать. Но как раз это непрерывное движение, физически изнурявшее и доводившее его до состояния, близкого к летаргии, и спасало Джона от безумия, до которого может довести отчаяние.

О цели своей сумасбродной поездки он боялся спросить самого себя. Чего ему ожидать от этого путешествия? Жива ли еще Мэри? Ведь она, должно быть, сильно постарела… О, если бы он только смог увидеть ее и вместе с ней пролить слезы! Она обязательно должна узнать о его невиновности, о том, что они оба стали жертвой жестокой судьбы! Коттеджик был ее собственным, она сказала, что будет ждать, пока не получит от него весточки… Бедная девочка!

Кто бы мог предположить, что ожидание окажется таким долгим!

Вот наконец судно миновало ирландские маяки, вдали показался мыс Лендс-Энд, похожий на облако синего тумана, затем большой океанский пароход, мощно рассекая форштевнем волны, прошел вдоль крутых берегов полуострова Корнуэлл и отдал якорь в Плимутской бухте. Джон поспешил на железнодорожную станцию и через считанные часы снова очутился в родном городе, который он, бедный рабочий, покинул полвека назад.

Неужели это тот же город? Если бы название Бриспорт не значилось повсюду — на железнодорожной станции, на вывесках отелей, — Джон с трудом поверил бы этому. Широкие, отменно вымощенные улицы, в центре которых проложены рельсовые пути, сильно отличались от узких извилистых закоулков его юности. То место, где была построена железнодорожная станция, являлось теперь центром города, а в давнишние времена здесь, далеко за городской чертой, простирались поля. На улицах и площадях, носящих неизвестные нашему изгнаннику названия, всюду красовались роскошные виллы. При виде огромных складов и длинных рядов магазинов со сверкающими витринами Джон понял, что Бриспорт не только разросся, но и разбогател. Лишь дойдя до Хай-стрит, почувствовал Джон себя дома. Эта улица тоже изменилась, но узнать ее было еще можно. Некоторые из домов на ней выглядели почти так же, как и в тот год, когда он уехал отсюда. Вот место, где стоял пробочный завод Фёйрбейрна, теперь здесь высилась новехонькая гостиница, а вот сереет старое здание ратуши. Наш скиталец свернул возле него и нетерпеливыми шагами, но с замирающим сердцем направился в ту сторону, где когда-то стоял ряд коттеджиков, так хорошо ему знакомых.

Найти то место, где эти коттеджики стояли в прежние времена, не было для него проблемой. Море в конце концов оставалось тем же, что и раньше; ориентируясь по береговой линии, он мог с уверенностью сказать, что вот именно здесь они и находились. Увы, теперь их здесь не было! На их месте, обратив к морю высокие свои фасады, полукругом располагались большие, импозантного вида каменные дома. Джон спустился к берегу и прошел мимо их роскошных парадных, испытывая отчаяние и беспомощность. Вдруг он встрепенулся, и на него нахлынул теплый, волнующий прилив надежды: несколько позади высоких особняков, словно фермер в бальном зале, стоял белый коттеджик с деревянным крыльцом и яркой зеленью ползучих растений на стенах. Джон протер глаза и снова пристально посмотрел в том направлении — коттедж, с его чистыми, как алмаз, окошками и муслиновыми занавесками в них, в точности, до малейшей подробности такой же, каким он видел его в день своего отъезда из Бриспорта, оставался на прежнем месте. Побелели каштановые волосы, рыбачьи поселки превратились в большие города, а заботливые руки и верное сердце сохранили бабушкин коттеджик в неизменном виде, всегда готовым принять под свой кров запропастившегося скитальца.

Наконец-то Джон добрался до этого вожделенного места, до тихой своей гавани, но тут свербившее в его душе опасение, что Мэри нет уже в живых, вспыхнуло вдруг пуще прежнего, отчего ему сделалось донельзя плохо, и он вынужден был присесть на одну из обращенных к коттеджу скамеек, на другом конце которой устроился куривший черную глиняную трубку пожилой рыбак; последний, заметив осунувшееся, побледневшее лицо и подернутые тоской глаза Джона, обратился к нему со словами:

— Вы, похоже, переутомились. Нам с вами, пожалуй, не грех почаще вспоминать о своем возрасте.

— Мне уже лучше, благодарю вас, — отвечал Джон. — Не можете ли сказать, любезнейший, как среди таких прекрасных домов затесался этот коттедж?

— Видите ли, — заговорил рыбак, энергично постукивая по земле костылем, — этот коттеджик принадлежит самой упрямой в Англии женщине. Ей, поверите ли, не раз уже предлагали десятикратную стоимость этого домика, но она так и не пожелала расстаться с ним. Ей даже обещали перенести коттеджик, кирпич за кирпичиком, в какое-нибудь другое, более подходящее для него место и вдобавок приплатить кругленькую сумму, однако же она и слышать об этом не хочет.

— Почему так? — поинтересовался Джон.

— А это как раз и есть самое любопытное. Все произошло по причине одного ее глубокого заблуждения. Понимаете ли, когда я был совсем еще мальцом, отсюда уехал ее женишок, а она вбила себе в голову, что в один прекрасный день он может вернуться и не будет знать, где ее найти, если коттеджика не окажется на месте. Останься этот парень жив, он теперь был бы примерно в вашем возрасте, но я уверен, что он давным-давно уже помер. Хорошо еще, что она не стала его женой, а то ведь только совсем никудышный парень мог так бросить девушку, как это сделал он.

— Так, значит, он ее бросил?

— А как же иначе? Укатил в Штаты и не прислал ей ни весточки, даже «прости» не сказал. Это было очень жестоко и подло с его стороны, потому что с тех самых пор она все тоскует и сохнет по нему. Сдается мне, что и ослепла она оттого, что все эти пятьдесят лет лила горючие слезы.

— Так она еще и ослепла? — вскричал Джон, привставая со скамьи.

— Гораздо хуже того, — отвечал рыбак. — Она смертельно больна, и жить ей осталось недолго. Вон, видите, у ее двери поджидает карета лекаря.

Услышав это страшное известие, Джон вскочил на ноги и поспешил к домику, возле которого встретил врача, возвращавшегося к своему экипажу.

— Каково состояние вашей пациентки, доктор? — дрожащим голосом осведомился Джон.

— Плоха, весьма плоха, — с важным видом отвечал служитель медицины. — Если состояние и дальше будет ухудшаться, ее жизнь окажется под угрозой, однако же если, с другой стороны, наступит перелом, то не исключено, что она и поправится. — Дав сей оракульский ответ, медик умчался прочь в своей карете, оставившей за собой клубы пыли.

Джон все еще не решался войти в дом, не зная, как объявить о своем прибытии, и боясь, что неожиданное его появление может вызвать у больной опасное потрясение, когда к нему торопливо приблизился джентльмен в черной одежде.