Дональд Уэстлейк – Искатель,1994 №2 (страница 37)
— Как ты думаешь, это Арти? — шепотом спросила она.
— Не знаю, — ответил я.
— А что, если он?
— Ты имеешь в виду нас с тобой?
Она кивнула.
— Яс ним поговорю, — пообещал я. — Не беспокойся, я хорошо знаю Арти. Он все равно не связывал с тобой никаких далеко идущих планов. И вообще ни с кем.
— Я знаю, — сказала Хло.
Я подошел к двери, открыл ее и увидел, что это вовсе не Арти, а мальчик-рассыльный из «Вестерн-Юнион». Он вручил мне конверт и ушел, а я закрыл дверь, вскрыл конверт, и подошла Хло, и обняла меня рукой за талию, и прижалась щекой к моему плечу, и мы вместе прочитали телеграмму.
Она пришла из Хантсвилла штата Алабама, и была адресована нам с Хло, и в ней говорилось вот что:
«Алтея и я поженились Хантсвилле нынче днем тчк Утром вылетаем Швейцарию тчк Почему бы и вам не поладить вопросительный знак».
— Ну, это конец! — воскликнула Хло.
И была права.
ВЛАДЕЛЕЦ ЧЕРНОГО ЗАМКА
Случилось это после вторжения в пределы Франции прусских армий, отбросивших к северу от реки Эн и к югу от Луары расстроенные силы молодой республики [2]. Казалось, Рейн вышел из берегов, когда через него на французскую землю медленно покатились три мощных и страшных в своей неудержимости потока вооруженных захватчиков, отклоняясь то на север, то на юг, отходя друг от друга и вновь сходясь, чтобы слиться потом в окружившее Париж кольцом огромное озеро — источник новых, но уже менее мощных потоков; из последних один устремился на север, другой на юг, к Орлеану, а третий на запад, к Нормандии, где очень скоро прусские кавалеристы, многие из которых до этого никогда не видели моря, купали своих коней в Ла-Манше. Как личное унижение, как позорный след от удара на прекрасном лике своей родины воспринимали французы вражеское вторжение, мрачны и горьки были их чувства. Они мужественно оборонялись, но пруссаки пересиливали их силу. Снова и снова французские войска пытались противостоять этим кавалерийским лавинам, этой бесчисленной пехоте, этой мощнейшей артиллерии, но тщетно: батальоны неприятеля казались несокрушимыми. Другое дело — боец против бойца, десяток на десяток, тут силы становились равными, храбрый француз в схватке один на один мог заставить любого пруссака проклясть день переправы через Рейн. Тан началась другая война — не отраженная в хрониках битв и осад, борьба патриотов, которую захватчики поспешили объявить подлой и незаконной, в соответствии с чем за каждого своего солдата, убитого французскими партизанами, пруссаки мстили мирному населению кровавыми репрессиями.
В этой новой войне 24-й Позенский[3] пехотный полк нее внушительные потери. Он квартировал в небольшом нормандском городке Лес-Андели, а его аванпосты занимали близлежащие деревушки и хутора. Хотя в радиусе доброй полусотни километров никаких французских войск и в помине не было, командиру полка фон Грамму чуть ли не каждое утро приходилось выслушивать зловещие рапорты об убитых на посту часовых и не вернувшихся в расположение вверенной ему части реквизиционных командах. Досада полковника усугублялась его растущей уверенностью в том, что виновником всех этих невзгод является один и тот же человек. Пруссак давал волю гневу, от которого пылали хутора и дрожали деревни, но следующее утро вновь приносило мрачные известия. Какие бы меры фон Грамм ни принимал, он не мог отвязаться от своего анонимного врага.
Полковник пытался запугать невидимого противника жестокостью, но это не приносило успеха. Быть может, золото окажется более действенным? По всей округе было объявлено, что за нужную информацию полковник заплатит пятьсот франков. Никто, однако, на эти деньги не польстился. Награда возросла до восьмисот франков — крестьяне оставались неподкупными. Убийство капрала заставило полковника довести вознаграждение до тысячи франков, и так была куплена душа Франсуа Режана, батрака, нормандская жадность которого оказалась сильнее ненависти к захватчикам.
— Ты, значит, утверждаешь, будто тебе известно, чьих рук это дело? — спросил прусский полковник, не скрывая презрения к одетому в синюю блузу существу с крысиным лицом.
— Да, полковник.
— И это?..
— А где обещанные тысяча франков?
— Ни единого су не получишь, покуда мы тебя не проверим. Так кто же все-таки убивает моих солдат? Говори!
— Не кто иной, как граф Юстас де Шато-Нуар.
— Не смей клеветать! — гневно вскричал полковник. — Дворянин, аристократ не мог совершить подобных преступлений!
Крестьянин пожал плечами.
— Видать, вы не знаете графа. Но это точно он. Я правду говорю, полковник, и не боюсь вашей проверки. Граф де Шато-Нуар — суровый мужчина, он и в лучшие-то времена не отличался легким нравом, а теперь, лишившись наследника, стал страшным человеком. Его сын попал в плен и умер во время побега из Германии. Говорят, что после известия о смерти своего единственного ребенка граф повредился рассудком и теперь ходит с преданными ему крестьянами по следу германских войск. Не могу точно сказать, сколько ваших солдат изведено им, но это он метит убитых крестом — знаком своего старинного рода.
Действительно, у всех убитых часовых на лбу имелся андреевский крест, начертанный, вероятно, охотничьим ножом. Негнущаяся полковничья спина склонилась над столом, и фон Грамм ткнул указательным пальцем в карту.
Отсюда до замка Шато-Нуар[4] не больше пятнадцати километров, — заметил он.
— Четырнадцать с половиной, полковник.
— Тебе что, знакомо это место?
— Когда-то работал там.
Полковник позвонил в колокольчик.
— Накормить и взять его под стражу, — приказал он явившемуся на звонок сержанту.
— Зачем, полковник? — удивился предатель. — Ведь я ничего больше не знаю.
— Будешь у нас проводником.
— Проводником? А ну как попадусь графу в лапы? Эх, полковник!
Фон Грамм сделал рукой жест, приказывая увести француза.
— Срочно пришлите ко мне капитана Баумгартена, — распорядился он.
По вызову командира прибыл среднего роста офицер с тяжелой челюстью, голубыми глазами, закрученными кверху желтыми усами и кирпично-красным лицом, сохранившим, однако, свой первоначально белый цвет в тех местах, где каска защитила его от солнца и ветра. Безволосая кожа, туго обтягивающая череп капитана, так блестела, что среди младших офицеров полка бытовала предобеденная шутка — причесывать усы, глядясь в его лысый затылок, словно в зеркало. Это был неторопливый, но верный солдат, на которого полковник привык полагаться в тех случаях, когда излишняя лихость могла навредить.
— Сегодня вечером, капитан, я отряжаю вас в замок Шато-Нуар, — сообщил ему фон Грамм. — Даю вам проводника. Арестуете и доставите графа сюда. При малейшем поползновении со стороны партизан прийти пленнику на выручку немедленно его расстреляйте.
— Какими силами могу я располагать?
— Видите ли, поскольку здесь нас всюду окружают шпионы, схватить графа мы сможем лишь при условии, что его це успеют предупредить, а большой отряд на марше неизбежно привлечет всеобщее внимание. С другой стороны, слишком малочисленный отряд рискует быть отрезанным и окруженным.
— А если поступить так: сначала мы направимся на север, якобы для соединения с силами генерала Гёбена, а затем по этой вот дороге, которая обозначена у нас на карте, выйдем к замку прежде, чем партизаны догадаются о наших истинных намерениях. В таком случае мне будет достаточно двадцати человек.
— Прекрасно, капитан. Надеюсь утром видеть вас у себя вместе с арестантом.
Холодным декабрьским вечером двадцать пехотинцев под началом капитана Баумгартена выступили из Лес-Андели по главному тракту на северо-восток. Пройдя километров пять в этом направлении, отряд неожиданно свернул на узкую, изрытую глубокими колеями проселочную дорогу и устремился к намеченной цели.
Мелкий холодный дождь шуршал среди веток обрамляющих дорогу высоких тополей, с монотонным шелестом орошал простирающиеся вокруг поля. Впереди шли капитан Баумгартен и немолодой, видавший виды сержант Мозер, к запястью которого был привязан француз-проводник, то и дело предупреждаемый о неминуемой расправе на месте в случае партизанской засады. За ними во тьме, отворачивая от дождя лица и громко чавкая сапогами, шагали по глинистой жиже пехотинцы.
Ожесточенные гибелью своих товарищей, солдаты знали, куда и зачем идут, и это их подбадривало. Поставленная перед ними задача была бы, конечно, сподручнее для кавалеристов, но вся конница ушла с авангардом в наступление, да пехотинцы и не сетовали, считая справедливым, что именно на их долю выпало рассчитаться за смерть однополчан.
Когда они оставили Лес-Андели, было почти восемь вечера. В половине двенадцатого проводник остановился у громадных чугунных ворот, по флангам которых высились две колонны с остатками выложенных камнем геральдических знаков. Указанное сооружение некогда обеспечивало проход в стене, давно уже развалившейся, и теперь ворота нелепо громоздились над ежевикой и бурьяном, в изобилии произраставшими на каменных руинах. Обойдя это препятствие, пруссаки крадучись двинулись по усыпанной неубранными осенними листьями мрачной аллее, похожей на тоннель благодаря разросшимся навстречу друг другу дубовым ветвям, и, остановившись в ее конце, осмотрелись.
Перед ними стоял черный замок с изогнутым фасадом. Пробивающаяся из-за туч луна местами серебрила его, а местами создавала глубокие тени, высвечивая стрельчатую дверь и ряды небольших окошек, похожих на открытые орудийные порты парусного корабля. Темная крыша на углах переходила в круглые башенки, нависающие над фасадом. Фоном для этой освещаемой луной картины служили бегущие дождевые облака, рваные и черные. О том, что замок обитаем, свидетельствовал лишь свет, мерцающий в одном из окошек нижнего этажа.