Дональд Уэстлейк – Искатель,1994 №2 (страница 3)

Выходило так, что они могут в меня стрелять и делать что хотят, а я не смею причинить им ни малейшего вреда. Если, конечно, хочу вести прежнюю вольготную жизнь.

С другой стороны, я не смею просто сидеть сиднем и ждать. Если, конечно, хочу вести какую-нибудь жизнь вообще.

Ну, как же тогда быть?

К животрепещущей важности решения этого вопроса вдруг добавилась и животрепещущая срочность, поскольку снизу донесся грохот, означавший, что бандиты проникли в дом, выломав заднюю дверь. Они пойдут вперед с опаской, как делают всегда, но все равно через две-три минуты окажутся здесь, прямо передо мной. А если патрульный Циккатта вдруг заглянет в мою гостиную почти в три часа утра, это будет первый его визит такого рода.

Надо выбираться отсюда — вот что надо делать. Это яснее ясного. Надо добраться до Манхэттена, до квартиры дяди Эла, и узнать, что происходит, и заставить его помочь мне исправить это, несомненно, чисто случайное недоразумение, пока меня по недоразумению не угробили.

Но выход тут только один — по лестнице, и очень много шансов за то, что эти двое парней уже овладели ею и без боя продвигаются вверх.

Я в смятении и панике оглядел захламленную гостиную, жалея, что тут нет лифта для подачи блюд к столу. Будь он, я мог бы спуститься в подвал. И дымохода нет, а то бы я поднялся на крышу. И вообще ничего такого нет, в трубу — и то не вылетишь.

Эй, погодите-ка! Кое-что все-таки есть.

Окно.

Я взглянул на него. Получится ли? Есть ли хоть один шанс выбраться через это окно в мир живых и остаться в нем?

С другой стороны, если я застряну тут, шансов на выживание не будет вовсе. Это соображение и решило дело.

Я вскочил, подбежал к двери в спальню и закрыл ее. Ключа в замке не было, но рядом с дверью стоял диванчик, которым я и загородил дорогу в надежде, что это хотя бы на минуту задержит их. Потом я погасил свет и подошел к окну.

Я увидел пустую темную улицу, по которой гулял ветер. Мимо пролетела страница «Дейли ньюс». Распахнув окно, я почувствовал свежий бриз и лишь теперь вспомнил, что на мне только белая сорочка и передник, а все пиджаки висят в шкафу в спальне.

Что ж, возвращаться за ними уже поздно. Я сорвал передник, уселся на подоконник, перекинул через него ноги и тут услышал, как с треском распахнулась дверь на лестничную клетку.

Под окном был карниз в два фута шириной, вдоль которого тянулась вереница металлических букв: «БАР «Я НЕ ПРОЧЬ». Я переступил через «О». По ту сторону оставалось не больше двух дюймов свободного пространства. Нагнувшись, я ухватился за буквы, перенес на внешнюю сторону другую ногу, и в этот миг «ПРОЧЬ» напрочь отвалилось. Я полетел вниз.

Падать пришлось всего футов десять. Я приземлился на четвереньки, а «ПРОЧЬ», громыхая, отлетело прочь. Секунду или две спустя то же самое сделал и я.

Думаю, справедливости ради надо сказать, что всю свою жизнь я был захребетником. Сначала в детстве я сидел на шее у матери, а последние несколько лет — у моего дяди Эла.

Пока я рос, мы жили с матерью вдвоем. Мама работала в телефонной компании. Иногда именно ее голос звучал на пленке, сообщая, что вы совсем уж по-дурацки набрали номер. И она хорошо получала — работать в телефонной компании было выгодно. Потом она, помнится, хотела, чтобы я тоже пошел трудиться туда, но у меня как-то душа к этому не лежала. Наверное, чувствовал, что меня возьмут за ухо и вышвырнут вон, а это пойдет во вред матери, которая останется там работать.

Вообще говоря, когда я кончил школу и не пошел в армию из-за чего-то там с моим средним ухом (я и не знал, что оно больное, пока мне не сказали, да и после этого оно меня никогда не беспокоило), работу мне давали, но я никак не мог закрепиться на одном месте. Я работал месяц-другой, потом месяц-другой слонялся по дому. Ну, а мать уже привыкла меня кормить, она делала это с самого моего рождения. Вот и не жаловалась никогда, что я сижу дома, не работаю и не приношу денег. Она была моей единственной опорой, потому что отец как в воду канул спустя сутки после того как мама обнаружила, что беременна мною, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Мама думает, что он в тюрьме или с ним случилось еще что-нибудь похуже.

Как бы там ни было, но мне исполнилось двадцать, потом двадцать один, потом двадцать два, а я все оставался захребетником и сидел дома, читая журналы с научной фантастикой; все никак не мог определиться, проникнуться сознанием ответственности, словом, сделать что-нибудь такое, что мой дядя Эл любит называть зрелостью. За три года я сменил одиннадцать мест и только на одной работе продержался больше двух месяцев. Два места мне нашла матушка, еще несколько — дядя Эл, а об остальных я вычитал в «Нью-Йорк тайме».

А потом в один прекрасный день пришел дядя Эл и сказал, что наконец нашел для меня идеальную работу, что я родился для такой работы и что заключается она, как выяснилось, в управлении гриль-баром «Я не прочь» в Канар-си — районе на краю Бруклина, над которым вечно потешаются в водевилях. Комедианты всегда поднимают на смех Канарси и Нью-Джерси. Так или иначе, мне предстояло заправлять баром в одиночку. Я мог открываться, когда хочу, но не позднее четырех часов, и закрывать лавочку в полночь, не раньше. В остальном же мое рабочее время не нормировалось. Трудиться надо было без выходных, но обещали платить сто двадцать долларов в неделю, да еще отдать в мое распоряжение трехкомнатную квартиру наверху.

Поначалу мне это не понравилось — я думал, что мама не захочет, чтобы я съехал с нашей квартиры. Может, она испугается одиночества или еще чего-нибудь. Но мама сразу заразилась этой идеей; мне даже показалось, что она рада сверх всякой меры. И дело кончилось тем, что я взялся заправлять баром в Канарси.

Работы было немного, никто не проверял, когда я открываюсь и запускаю ли руку в кассу. Кроме того, в ближайшей округе было уже несколько баров, которые загребли себе почти всю местную клиентуру, поэтому народ не валил ко мне толпами, даже по выходным. Было несколько завсегдатаев, изредка заглядывал кто-нибудь проездом, вот и все. Бар приносил убытки, и никого это не волновало. Дядя Эл правильно сказал: я был рожден для такой работы.

В работе этой, разумеется, была одна маленькая тонкость. Время от времени какой-нибудь дружок дяди Эла из организации заходил и вручал мне сверток, конверт или еще что-то в этом роде. Я должен был класть их в сейф под стойкой и держать там, пока не приходил человек, говоривший такую-то и такую-то условную фразу — как в кино про шпионов. Тогда я отдавал ему сверток. Или не сверток, а еще что-нибудь. Мне приходилось проделывать такие номера один-два раза в месяц, и я всегда сперва звонил дяде Элу и докладывался, чтобы не было никаких осложнений. Что ни говори, но тяжелой такую работу не назовешь.

Кроме того, в понедельник или во вторник, закрыв вечером бар, я шел либо в кино, либо еще куда-нибудь. Я все еще поддерживал знакомство с парой-тройкой одноклассниц и время от времени мог погулять с ними. В общем и целом жил я вольготно, и надо было только плыть по течению.

Но вот явились эти двое, показали мне черную метку, и моему тихому плаванию разом пришел конец.

Приехать в Канарси и уехать оттуда можно подземкой, если у вас нет машины. Наша линия называется Канарси-лайн, и ее конечная станция находится на углу Рокэвей Парквей и Гленвуд Роуд, примерно в восьми кварталах от бара «Я не прочь». Я бежал вдоль этих восьми кварталов, пока не начались колики в боку, и продолжал бежать уже с коликами, потому что лучше уж иметь колики в боку, чем пулю в черепе. Я не знал, близко ли эти двое парней, не знал даже, преследуют они меня или нет: я был слишком занят, чтобы оглядываться.

Я добрался до станции и целую вечность искал в карманах мелочь, чтобы купить жетон и выбежать на платформу. Тут горел знак «следующий поезд», и стрелка указывала на единственный состав на станции, на правой стороне платформы. Все двери были открыты. Я вбежал в поезд и бросился вперед, из вагона в вагон, пока не нашел такой, в котором уже было четыре человека. Тут я плюхнулся на сиденье и принялся отдуваться, держась за бок, где бесчинствовали колики.

В одном мне повезло: поезд тронулся меньше чем через минуту после того, как я вбежал в него; двери закрылись, и мы отправились в Манхэттен.

Когда удираешь на метро, это действует на нервы. Не успев толком разогнаться, поезд опять замедляет ход и останавливается, двери зловеще раздвигаются, и рядом с ними никого нет. Двое убийц так и не входят в вагон, двери опять закрываются, поезд трогается, и все это — лишь затем, чтобы повториться сначала спустя две-три минуты.

От Рокэвей Парквей до Юнион-сквер на Канарси-лайн двадцать одна остановка, если желаете знать.

Когда я вылез из вагона на Юнион-сквер, мне не верилось, что погоня отстала. Даже не видя этих парней, я был уверен, что они по-прежнему у меня на хвосте. Оглядываясь через плечо, я суетливо пробежал по безлюдному переходу на линию Лексингтон-авеню, забился за автомат с газировкой и стал ждать.

Местный поезд пришел только через десять минут, и за это время каждый прохожий, топавший по бетону платформы, укорачивал мою жизнь на целый год или около того. Наконец местный поезд прибыл, я выпрыгнул из своего укрытия за автоматом, пригнулся и зигзагами помчался по платформе, словно в кино про войну. В вагон я ввалился как актер, в одиночку изображающий час «пик».