Дональд Уэстлейк – Искатель,1994 №2 (страница 2)

Только теперь мне впервые подумалось, что дело серьезное. И я сказал:

— Не собираетесь же вы меня убивать!

— Ты все прекрасно понял, — ответил номер второй.

— И тут пришел ему конец, — изрек первый… и тут пришел местный патрульный Циккатта. Он шагнул в бар со словами:

— Привет, Чарли, что-то ты припозднился сегодня.

Ну и что мне было делать? Сказать: «Патрульный Циккатта, эти двое пришли ограбить и убить меня. Вон у того в кармане пальто моя вечерняя выручка, а другой сунул за пазуху страшный пистолет, когда вы переступили порог?» Это я должен был сказать? Вы так думаете? Я должен был заложить полиции дружков своего дядюшки Эла? Вы так думаете? Если да, то лишь потому, что совершенно незнакомы с положением дел.

Да мой дядя Эл попросту убил бы меня, если б я настучал на двух его приятелей. Я не шучу. Бах! — и готово.

Сейчас, пока патрульный Циккатта здесь, все в порядке, но что будет завтра? Или на следующей неделе? Как мне жить? Где мне жить? Куда сунуться?

И, что гораздо важнее, куда меня засунет дядя Эл?

Эти двое пришли из пушки палить, а не шутки шутить. Наконец это уложилось у меня в голове. Однако давайте присядем на минутку и подумаем. У организации нет причин желать моей погибели, значит, должно быть, где-то кто-то другой дал маху, правильно? Ну а когда кто-то дает маху, не стоит выплескивать младенца вместе с водой, а стоит разобраться и подумать, можно ли исправить эту ошибку. Правильно?

Стало быть, мне следовало сделать одно: как-нибудь умудриться остаться в живых и дожить до той минуты, когда я смогу добраться до телефона и позвонить дяде Элу, что, разумеется, придется ему весьма по душе в полтретьего утра, и все такое прочее. Но сейчас у меня, можно сказать, есть уважительная причина, в конце-то концов! Я расскажу дяде Элу что стряслось, и он, быть может, исправит ошибку.

Поэтому я сказал патрульному Циккатте:

— Как раз закрываюсь. Буквально сию минуту.

И больше ничего ему не сказал. Но посмотрел на двух подлых поганцев и заявил:

— Извините, господа, но вам пора уходить.

Бандиты оглядели меня, потом патрульного, и я прекрасно понимал, о чем они думают. Им надлежало убить меня, но сейчас они не могли сделать это, не убив заодно и патрульного Циккатту. А убийство полицейского в форме, находящегося при исполнении служебных обязанностей. — дело крайне опасное, и, вероятно, не стоит заходить так далеко ради устранения какого-то там племянничка. А значит, они, наверное, отложат исполнение своего замысла. Возможно, сейчас выйдут на улицу и подождут, пока патрульный Циккатта не уберется восвояси, а уж потом вернутся и пришьют племянничка, прямо в его неприкосновенном жилище.

Я видел, как эти мысли вертятся в их головах и передаются посредством взглядов от первого ко второму и обратно.

— Ладно, бармен, еще увидимся, — сказал первый.

— Ага, — проговорил второй, — еще увидимся, бармен.

Они вышли вон, а патрульный Циккатта приблизился к стойке, облокотился на нее и сказал:

— Ну и ветер на улице.

Было только одиннадцатое сентября, и у нас тут не то чтобы уж совсем Северный полюс, пусть даже на улице и свежо. Но я знал, что имеет в виду патрульный Циккатта и что мне надлежит делать. Поэтому я сказал:

— Давайте-ка помогу отогреть ваши внутренности.

— Э… спасибо, Чарли, — ответил он. Циккатта всегда напускал на себя удивленный вид, и этот спектакль повторялся у нас с ним чуть ли не еженощно.

Я достал из-под стойки стакан емкостью в четыре унции, налил в него примерно три унции «бурбона» и поставил перед полицейским. Тот ссутулился и навалился на стойку, повернулся спиной к широкому окну и чуть ли не вплотную прижал свой стакан к груди, чтобы его не было видно с улицы. Буль-буль-буль. И все дела.

Глядя через его голову, я видел тех двух парней. Они стояли на противоположной стороне улицы перед магазином мужской одежды и болтали как обычные парни.

— Я на минутку, — сказал я.

— Давай, Чарли, я удержу крепость, — пообещал Циккатта и опять принялся за свое: буль-буль-буль…

Я подошел к концу стойки, поднял откидную доску, прошмыгнул мимо музыкального автомата, кегельбана и дверей туалета и прошел через дверь с надписью «входа нет» в подсобку, до потолка заставленную ящиками с пивом и виски. Уж чего-чего, а изобретательности мне не занимать.

Я включил в подсобке свет, проверил, заперта ли задняя дверь на оба замка и засов, закрыты ли на двойные задвижки все три окна. Порядок. Оставив свет гореть, я вернулся в зал. Патрульный Циккатта стоял у дверей, ведущих на улицу.

— Ты забыл закрыть кассу, Чарли, — сказал он и махнул в ее сторону своей дубинкой для ночных дежурств.

— А ведь верно, — ответил я. — Спасибо вам огромное.

— Когда-нибудь напросишься, обчистят тебя тут, — предупредил Циккатта. — Ну, ладно, Чарли, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Он вышел, и я тотчас запер за ним дверь. Двое парней по-прежнему стояли на той стороне улицы. Патрульный Циккатта побрел по тротуару, вертя пальцами дубинку. Он уже успел наловчиться и теперь не ронял ее на каждом шагу, как бывало раньше.

Я выключил неоновую рекламу пива в витрине и двинулся по узкому длинному залу обратно к стойке. Там я погасил лампы, дававшие рассеянный свет, и теперь горели только огоньки на полках. Им предстояло гореть всю ночь напролет. Я оглядел погруженный в полумрак длинный зал, посмотрел сквозь стекла витрин на улицу и увидел, как двое парне! перешагнули через бордюр и направились по мостовой в мою сторону. Машин на улице не было, людей тоже — только эти два парня.

Я вошел в освещенную подсобку и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Я слышал стук своего сердца, как будто оно билось прямо в ушах.

На втором этаже располагалась моя милая трехкомнатная квартирка. Гостиная, кухня, а между ними — спальня. Попасть сюда можно было только одним путем — по лестнице, ведущей из подсобки в кухню. Чтобы добраться до гостиной, надо пройти через спальню, что не способствовало созданию романтической атмосферы, когда мне случалось приводить домой девушку. Впрочем, я нечасто приглашал их наверх, так что большого значения это не имело. В конце концов тут вам не мансарда какого-нибудь повесы, а уютная квартира с удобствами.

В нее-то я и поднялся. Зажег свет в кухне, потом щелкнул выключателем на лестничной площадке, погасив освещение в подсобке, закрыл дверь на лестницу и повернул ключ, оставив его в замочной скважине, дабы задержать бандитов, если им придет в голову вскрывать замок отмычкой. Хотя с чего бы им орудовать отмычкой, когда можно попросту разбить замок пулей?

Ну-с, что теперь? Ага! Я со всех ног бросился в прихожую, где стоял телефон. В квартире, по обыкновению, царил беспорядок: постель не заправлена, весь пол завален журналами, дверь из спальни в ванную — настежь, и это просто безобразие: повсюду валяются трусы, носки и майки. Словом, обычный срач, который я вечно клянусь самому себе разгрести при первом удобном случае и все никак не разгребу. Однако сегодня, понятное дело, я не думал о беспорядке и даже не заметил его, а просто ворвался в гостиную, включая все светильники, какие попадались на пути, и быстро позвонил дяде Элу в его манхэттенскую квартиру на Восточной 67-й улице.

Понадобилось семь звонков, я считал. Мой дядя Эл, известное дело, закипает от ярости. Еще бы — в такой-то час! Но даже он наверняка согласится, что у меня есть причины звонить.

Наконец он ответил. Я узнал его голос, сонный и раздраженный:

— …ло? Что? Кто, черт возьми?

— Дядя Эл, — сказал я, — это я, Чарли.

Он мигом пробудился к жизни и стал безупречно вежлив.

— Альберта Гэтлинга нет дома.

— Дядя Эл, — твердил я свое. — Вы что, не слышите меня? Это я, ваш племянник Чарли Пул.

— Альберта Гэтлинга нет дома. Он уехал из города.

Да что же творится-то?

— Что вы несете? — воскликнул я. — Вы — дядя Эл, я узнал вас по голосу.

— Альберт Гэтлинг во Флориде, — ответил он. — И пробудет там по меньшей мере неделю. С вами говорит слуга.

— Позовите к телефону тетю Флоренс, — потребовал я. Не знаю уж, что нашло на дядюшку Эла, но тетя Флоренс мигом образумит его. Тетя Флоренс — жена моего дядюшки Эла и сестра моей матери. Так что дядя Эл, в общем-то, и не дядя, а просто теткин муж.

— Альберт и Флоренс Гэтлинг во Флориде, — был ответ.

— Дядя Эл… — снова завел я, но он повесил трубку.

Вернее, это я подумал, что он повесил трубку. Но, когда я позвонил снова, то не услышал ни гудков, ни каких-либо иных звуков. Трубка безмолвствовала, и я знал, что это означает. Это значит, что парни на улице перерезали провод, и я не могу никуда позвонить, чтобы позвать на помощь.

Что мне было делать? В голову пришла дикая мысль схватить на кухне сковородку, спрятаться за дверью на лестнице и — бум! бум! — оглушить их, когда они поднимутся наверх. Без толку. Я в этих «бум! бум!» — ни бум-бум. Даже если у меня хватит духу сделать им «бум! бум!» (а я, поверьте мне, слишком струхнул, чтобы прятаться за дверью на лестнице даже с пулеметом в руках), все равно это без толку. Потому что речь идет о простом недоразумении, и, как только оно разрешится, все вернется на круги своя, и будет полный порядок, как и раньше. Но лишь в том случае, если я не причиню вреда кому-нибудь из этих парней. Не убыо и не контужу так, что беднягу увезут в больницу или еще куда. Даже если это будет самозащита, даже если речь идет о недоразумении, в котором вовсе нет моей вины, у меня, один черт, возникнут трения с организацией.