Дональд Миллер – Страшно близко. Как перестать притворяться и решиться на настоящую близость (страница 8)

Как бы то ни было, когда мы перешли к терапевтической части, она помогла мне совершить прорыв. Психотерапевт повесила на стену огромный кусок плотной бумаги и нарисовала фигурку человека с большой головой и большим телом. Затем она нарисовала еще бо́льшую фигурку вокруг первой. Она сказала, что они представляют мое внутреннее и внешнее «я». Затем она попросила меня написать несколько прилагательных внутри каждой из них. Внутри меньшего себя я написал «нежный, спокойный, знающий, ответственный, мудрый» и так далее, и меня поразило, насколько позитивными были эти слова. Оказывается, у внутреннего меня все в порядке. А потом во внешнем человечке я написал «напыщенный, отчаявшийся, тревожный, забавный, очаровательный, уставший» – эти слова тоже меня удивили. Оказывается, мое внешнее «я» испытывало сильный стресс. Неудивительно, что одному мне было комфортнее, чем с людьми.

Я сел, и мы вместе посмотрели на рисунок. Казалось, она прекрасно понимала, на что мы смотрим. Она сказала:

– Разве ты не видишь, как это интересно?

Я ответил, что понятия не имею, что это значит.

Она встала, взяла два стула и повернула их лицом друг к другу. Она сказала, что один стул представляет меня внутреннего, а другой – внешнего. Она предложила мне сесть на стул, олицетворяющий внутреннего меня, и рассказать о своих ощущениях. Я сказал, что чувствую себя прекрасно, что я спокоен и умиротворен. Она спросила, сколько мне лет – не мой настоящий возраст, а который я ощущал, сидя на этом стуле. Я подумал пару секунд и сказал, что чувствую себя примерно на 35, достаточно взрослым, чтобы разбираться в жизни, и достаточно молодым, чтобы создать что-то, над чем можно работать десятилетиями.

– Отлично, – сказала она. – Потрясающе.

Затем она попросила меня пересесть на стул, который олицетворял внешнего меня. Я встал и сразу заметил, что чувствую тревогу, смятение и давление, и сказал ей об этом. Она спросила:

– Дон, сколько тебе лет на этом стуле?

– Мне девять, – ответил я. – Девять лет.

Она села и дала мне несколько секунд все обдумать. Я знаю, это звучит странно и глупо, но на одном стуле я действительно чувствовал себя полноценным взрослым, а на другом – напуганным ребенком.

– Дон, – сказала она, – ты понимаешь, что на сцену отправляешь именно девятилетнего ребенка?

Это не было лишено смысла. С самого детства, с тех пор, как я ошибочно решил, что должен быть взрослее и умнее, я пытался играть и убеждать людей, что я способен на большее, чем мог в действительности. Я выгонял на сцену того девятилетнего мальчика, который показушно разбирал магнитофон, чтобы говорить, играть роль и общаться с людьми.

Она попросила меня вернуться на стул со взрослым и сказать девятилетнему ребенку, что я о нем думаю. Я не знал, что сказать. Она предложила мне представить, как он выглядит, и я сразу вспомнил пухлого мальчика из фильма «Балбесы»[9]. Я улыбнулся. Парень мне понравился. Он был забавным и беззащитным, и ему было всего девять лет. Он казался одиноким и испуганным мальчиком, который нашел единственный способ привлечь внимание – убедить всех вокруг, что он умнее и сильнее, чем он есть на самом деле.

Терапевт снова попросила меня что-нибудь ему сказать. Я посмотрел на него, и он тоже смотрел на меня ищущими, широко раскрытыми глазами. Наконец, я заговорил и сказал, что он мне нравится. Я сказал, что считаю его забавным, обаятельным и умным.

– Что-нибудь еще? – сказала терапевт.

– Да, – ответил я. – Я также хочу попросить прощения. За то, что выталкивал тебя в мир, чтобы ты впечатлял людей за нас, сражался за нас и зарабатывал деньги за нас, пока я сидел тут и читал книги.

Это было мощно. Я полностью отделился от парня, который разобрал свой магнитофон. Я почти не знал его. Я не позволил ему вырасти, и последние тридцать лет он провел в одиночестве и отчаянно нуждался во внимании. Неудивительно, что я прятался от мира. Неудивительно, что вечеринки утомляли меня, выматывала и необходимость говорить с кем-то. Неудивительно, что я не воспринимал критику и слишком остро реагировал на неудачи. Думаю, что часть меня, которую я посылал взаимодействовать с миром, еще не успела достаточно развиться и пыталась казаться больше и умнее, чтобы выжить.

Я обожаю итальянский фильм Нанни Моретти «У нас есть Папа!». Это красивый неспешный фильм, действие разворачивается в Ватикане. В начале истории Коллегия кардиналов собирается вместе, чтобы выбрать нового Папу, поскольку нынешний скончался. Одно за другим идут голосования, но кардиналы не могут прийти к согласию. Наконец, они выбирают кардинала по имени Мелвилл, и в трогательной сцене он робко, почти неохотно, принимает на себя эту ношу.

Обремененный чувством собственной неполноценности, он отказывается выходить на балкон, где его официально должны объявить новым Папой. Вместо этого он едет домой, чтобы помолиться. Стотысячной толпе на площади Святого Петра сообщают, что объявление переносится на следующий день. Но новый Папа отказывается покидать свою квартиру. Его парализовал страх.

Кардиналы одевают нового Папу в обычную одежду и тайно вывозят его из Ватикана к психоаналитику, женщине, которая понятия не имеет, кто он такой и какая ответственность возложена на него.

Сцена очень деликатная, но потрясающая. Консультанта просят помочь этому человеку, но Папе Мелвиллу при этом не разрешают раскрыть свою истинную личность или свое положение. Она спрашивает, чем он зарабатывает на жизнь. Мелвилл молчит, пока не находит способ объяснить, чем он занимается, не раскрывая себя. Он говорит: «Я актер». Его ответ прекрасно передает суть его работы – уверенно играть роль, которая может иметь или не иметь отношения к его личности.

Сложно передать словами, насколько этот ответ подходит мне самому. Я актер. Я играю роль.

Выйдя из кабинета, Мелвилл сбегает от представителей Ватикана и ходит по улицам Рима. Он оказывается на открытом рынке и удивляется сложности мира, которому вскоре ему предстояло служить. Он пытается сбежать из пугающей реальности и идет на спектакль, но его находят. Представители Ватикана входят в театр, где он прячется, останавливают спектакль и выхватывают кардинала из толпы, чтобы вернуть его обратно.

В напряженной обстановке кардиналы готовят нового Папу к выходу. Они одевают его и перечитывают строки, которые ему предстоит произнести с балкона. Его руки дрожат. Остальные кардиналы молятся. Он не хочет идти.

Затем внезапно мы видим, что он успокаивается. На него снизошло откровение.

Толпа на площади Святого Петра – это океан прихожан, полных надежд. Новый Папа выходит на балкон, и толпа взрывается. Им оказался Мелвилл! Некоторое время он стоит молча, наблюдая за происходящим, а затем убирает свои записи, наклоняется к микрофону и отказывается от сана. Он говорит, что кардиналы выбрали не того лидера.

Остальные кардиналы шокированы и возмущены таким заявлением, но кардинал Мелвилл спокоен. Его решение ясно: он не хочет быть актером и не считает необходимым играть, чтобы служить Богу.

Нанни Моретти получил признание за этот фильм по всей Италии. Некоторые решили, что это критика папства. Но я так не считаю. Для меня это была человеческая история о том, какую цену нужно заплатить, чтобы быть собой, и какую награду за это можно получить. Быть самобытным нелегко, но взамен ты получаешь целостность, и под этим я подразумеваю душевную гармонию, когда между человеком и его поступками нет противоречий. Быть целостным – значит быть тем же человеком внутри, что и снаружи. Без этого жизнь становится тяжким грузом.

Многие люди соглашаются играть роль, запирая внутри настоящего себя, потому что это дает им определенные привилегии. Поначалу можно казаться больше и умнее, и какое-то время это работает, но потом все рушится. Действительно, людей привлекают ум, сила и даже деньги, но влечение – это не близость. То, что нас привлекает, не всегда нас связывает. Не сосчитать, сколько моих друзей, которых считают сексуальными, могущественными или очаровательными, бывают одиноки в отношениях. Одно дело впечатлять людей, а другое – любить их.

В Эшвилле, сидя на причале, смотря на дождь и слушая Бена Ректора, я понял, что Бетси нужен был именно я. И я должен был поверить, что меня достаточно. Ей не нужны были мои деньги, могущество или что-то еще. Кое-что из этого может быть временно привлекательным, но ничего из этого не создаст близости. Ей нужен был я.

Помню, как мы с Бетси впервые заговорили о помолвке и поняли, что должны строить планы, назначать даты и обдумывать весь следующий год. В этот серьезный момент Бетси сказала, что ей все равно, какое кольцо я куплю и как я сделаю предложение.

– Но, – сказала она, – пожалуйста, даже не думай делать мне предложение на стадионе.

Я засмеялся и сказал:

– Никогда.

Она улыбнулась и облегченно выдохнула.

После этого мы много раз оказывались на стадионе, и даже попали на игру Сихокс[10], когда те приехали поиграть против Редскинз[11]. Я всегда шутил, что в любой момент готов встать на колено. Она закатывала глаза и отвечала:

– Надеюсь, чтобы завязать шнурки.

Забавно, но, оглядываясь назад, я понимаю, что эти шутки на стадионе многое мне рассказали о женщине, на которой я собирался жениться.