Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 73)
Но кто же был виновен в этой страшной катастрофе? Идею сицилийского похода подал Алкивиад, однако Никий сыграл в нем куда более значимую роль. Фукидид считал кампанию ошибкой неуправляемой и неблагоразумной демократии. Он не обвиняет Никия, а, напротив, превозносит его в самых высоких выражениях, хотя его рассказ о событиях тех дней оставляет впечатление, которое сильно расходится с его же интерпретацией этих событий. В конце концов, именно неудачный риторический прием Никия превратил скромное, почти совсем нерискованное предприятие в целую военную кампанию, массовость которой внушала мысль о том, что завоевание Сицилии – посильная и вполне безопасная задача. Он же допустил важнейший практический просчет, не включив конницу в список требуемых для похода сил.
Действия и бездействие Никия во главе войска на Сицилии сложились в череду ошибок, повлекших за собой гибель экспедиционного корпуса. Он не смог взять Сиракузы в полную осаду, так как, переключившись на другие задачи, промедлил со строительством единственного ряда стен вокруг города. Еще больше времени он потратил на переговоры с сиракузской оппозицией. Кроме того, он не послал эскадру на перехват Гилиппа, когда тот еще только направлялся на Сицилию; он не установил грамотную блокаду, которая помешала бы Гонгилу и коринфским кораблям добраться до Сиракуз по морю; он не построил укреплений и не расставил стражу на Эпиполах, чтобы предотвратить внезапную атаку. Таким образом, он позволил врагу прийти в себя, после чего тот лишил афинян доминирующих позиций. Далее Никий перебросил афинский флот, склад с припасами и казну на непригодную для обороны стоянку в Племмирии, где боевой дух и качество флота быстро пошли на спад и откуда Гилипп смог выбить афинян, захватив деньги и припасы.
В начале осени 414 г. до н. э., когда обреченную кампанию следовало прервать, Никий не стал делать этого из страха за свою репутацию и безопасность. Вместо этого он оставил выбор за афинянами: отступить или прислать громадные подкрепления, а также попросил освободить его от командования. Прямая и честная оценка угрожающей ситуации и признание неспособности справиться с ней вполне могли бы подтолкнуть афинян к решению о выводе войск с Сицилии, что позволило бы избежать катастрофы. Но даже после чудовищного поражения на Эпиполах Никий отказался вести экспедиционный корпус домой. Желая сберечь репутацию и ускользнуть от наказания, он ухватился за лунное затмение как за соломинку в тщетной надежде уклониться от неизбежного – и так упустил последний шанс афинян на спасение.
ЧАСТЬ VI
СМУТА В АФИНАХ И ИХ ДЕРЖАВЕ
В 413 г. до н. э., сразу после сицилийского похода, многие в Греции предсказывали неминуемый крах Афин. Эти прогнозы оказались преждевременными, но они тем не менее имели под собой почву, ведь в течение нескольких следующих лет афиняне сталкивались с восстаниями в своих владениях и беспорядками в родном городе, которые вполне могли закончиться падением государства. Лишь исключительная решимость и напряжение всех сил позволили Афинам продолжить борьбу.
На завершающем этапе войны ее ход в значительной степени определяла Персидская империя. После того как афиняне, вопреки всем ожиданиям, сохранили контроль над заморскими владениями и способность сражаться, стало очевидным, что спартанцы и их союзники не смогут победить, если не построят флот и не нанесут Афинам решительного поражения на море. Этого нельзя было сделать, не заручившись поддержкой персов, ведь только они могли предоставить необходимую финансовую и военную помощь. Несмотря на то что спартанцев и персов объединяло желание лишить Афины их могущества, подлинные цели персидского государства расходились со стремлениями и амбициями Спарты. Афинянам для восстановления своего потрепанного флота также нужны были деньги, но еще больше они нуждались в том, чтобы воспрепятствовать врагу в получении персидской поддержки. Вот почему после окончания боевых действий на Сицилии всеобщее внимание перешло на восток, к Великому царю Персии и сатрапам ее западных областей.
ГЛАВА 26
ПОСЛЕ КАТАСТРОФЫ
(413–412 ГГ. ДО Н.Э.)
Первые известия о катастрофе на Сицилии, вероятно, дошли до Афин к концу сентября 413 г. до н. э. Говорили, что некий чужеземец поведал о случившемся своему цирюльнику в Пирее, который затем пересказал его слова в Афинах, где им никто не поверил. Какое-то время люди сомневались даже в том, что о масштабах бедствия рассказывали спасшиеся с Сицилии воины. Когда же афиняне наконец приняли правду, то, охваченные гневом и страхом, они излили свою ярость на политиков, которых посчитали ответственными за сицилийский поход, «как будто не они сами подавали голоса в его пользу» (VIII.1.1), а также на прорицателей, предсказывавших его успех.
Они скорбели о погибших соотечественниках и, подсчитывая свои потери и приобретения врага, всерьез опасались за собственную безопасность. Им предстояло выдержать массовые восстания в державе, а возможно, и нападение на Афины со стороны пелопоннесцев. Афиняне понимали, насколько плохо их город подготовлен к отражению подобных угроз. Прежде всего в городе остро ощущалась нехватка боеспособных мужчин. Помимо того что примерно треть его населения выкосила чума, а некоторых других людей она же превратила в калек, сама сицилийская кампания стоила жизни по меньшей мере 3000 гоплитов и 9000 фетов, а также тысячам метеков. К 413 г. до н. э. в распоряжении афинян, по-видимому, было не более 9000 гоплитов всех возрастов, около 11 000 фетов и 3000 метеков, что составляло менее половины от того количества воинов, которое у них имелось в самом начале войны. Афиняне также потеряли 216 трирем, из которых 160 были собственно афинскими; в строю оставалось лишь около 100 кораблей, не все из которых были пригодны для плавания.
Денег на ремонт и строительство новых судов также не хватало. Из почти 5000 талантов, которые можно было пустить на дополнительные расходы в 431 г. до н. э., в казне оставалось менее пяти сотен. При содействии спартанских отрядов, укрепившихся в Декелее, более 20 000 рабов сумели бежать. Постоянная угроза со стороны спартанцев не давала афинянам обрабатывать свои поля, а беотийские мародеры грабили их дома и уводили домашний скот. Многие были вынуждены переехать из сельской местности в город, где увеличение спроса на все товары послужило причиной резкого скачка цен. Приходилось ввозить все больше товаров из-за границы, притом что расстояния стали длиннее, а сопутствующие затраты возросли. Расходы на поддержание беднейших слоев населения истощали государственную казну еще сильнее, ведь нужно было заботиться о вдовах и сиротах, которых породила война.
Личные финансовые потери афинских граждан сказались на их возможности обеспечивать государство кораблями. Ранее каждый состоятельный афинянин, когда приходил его черед исполнить гражданский долг, мог за свой счет снарядить боевой корабль. Теперь же пришлось учредить синтриерархию, позволявшую разделить эти расходы между двумя гражданами. Вдобавок афинские богачи даже в текущей критической ситуации никак не могли уплачивать слишком обременительные прямые налоги.
ПРОБУЛЫ
В результате сицилийского похода афиняне также лишились своих лучших и опытнейших полководцев: Демосфен, Ламах, Никий и Евримедонт были мертвы, Алкивиад находился в изгнании, а четверо других известных по именам стратегов к 413–412 гг. до н. э. еще ни разу не командовали войском. Что касается политических лидеров, то здесь к Никию и Алкивиаду можно прибавить Гипербола, который также был изгнан. Чтобы заполнить эту пустоту, афиняне решили «создать какую-либо магистратуру, которая была бы представлена старейшими гражданами», или пробулами.
До нас дошли имена лишь двух пробулов: Гагнона и Софокла, великого поэта-трагика. Гагнон, наряду с Периклом, был одним из стратегов в походе на Самос в 440 г. до н. э.; таким образом, к 413 г. до н. э. ему должно было быть за шестьдесят. Он всегда выступал в защиту Перикла и обладал большим авторитетом как публичная фигура. Софокл, которому к моменту его избрания, вероятно, уже перевалило за восемьдесят, ранее тоже был стратегом и даже назначался на высокую должность казначея Афинского союза. Но больше всего он прославился как автор трагедий, которые удостаивались наград в течение более чем полувека, что делало его одним из самых знаменитых и почитаемых людей в Греции. Как и Гагнон, он был связан с Периклом и сотрудничал с ним. И тот и другой пробулы были состоятельными, опытными, уважаемыми и, в контексте 413 г. до н. э., консервативными политиками, при этом их связь с Периклом служила гарантией того, что они не являются ни олигархами, ни врагами демократии.