Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 41)
Когда Клеон поднялся на холм, он не увидел противника ни на стенах Амфиполя, ни на выходе из ворот с намерением атаковать. По словам Фукидида, Клеон признал ошибочным свое решение не брать с собой осадные орудия, так как понял, что мог бы использовать их для взятия города теми силами, которые у него имелись. Однако неясно, как Фукидид мог узнать мысли Клеона. Клеон погиб во время битвы и потому не мог быть прямым источником этих сведений, а афинские воины, которые, быть может, выступали информаторами Фукидида почти через два десятилетия, когда он писал свой рассказ, едва ли были беспристрастны, даже если имели понятие о личных мыслях Клеона. Мы не можем с уверенностью сказать, чем руководствовался Клеон, но у нас нет никаких доказательств того, что он недооценил силы пелопоннесцев и по глупости подверг свою армию риску. В действительности, когда Брасид, увидев, что Клеон движется на север от Эйона, соединился в городе с Клеаридом, он не осмелился атаковать, считая, что его собственные войска уступают афинским если не в количестве, то в качестве. У Клеона же были все основания полагать, что он сумеет провести рекогносцировку территории и вернуться в Эйон в безопасности.
БИТВА ПРИ АМФИПОЛЕ
Брасид, однако, желал дать бой как можно скорее, ведь без финансовой и материальной поддержки со стороны Спарты или Пердикки его позиции слабели с каждым днем, в то время как Клеон вскоре должен был значительно усилиться фракийскими и македонскими войсками. Оставив свою армию Клеариду и отобрав 150 человек себе в сопровождение, он хотел «атаковать врагов, пока те не успеют отступить. Если афиняне получат подкрепление, полагал Брасид, он уже не сможет подобным образом врасплох захватить их в таком уединенном положении» (V.8.3). Чтобы обмануть Клеона и заманить его в ловушку, он начал с демонстративного жертвоприношения, каковые обычно предшествовали битве, и направил войска Клеарида к самым северным, или фракийским, воротам города (см. карту 16). Угроза нападения со стороны этих ворот должна была вынудить Клеона двигаться на юг, к Эйону, вдоль восточной стены Амфиполя. Проходя мимо города, афинские воины уже не смогут наблюдать за передвижениями внутри стен и будут считать, что теперь им ничто не угрожает. Брасид же намеревался атаковать их со своим отборным отрядом, который он разместил у южных ворот. Изумленные афиняне, полагая, что целая армия последовала за ними от северных ворот к южным, сосредоточат усилия на победе над зримым противником. В это самое время Клеарид с основным войском сможет выступить из фракийских ворот и обойти афинян с фланга.
По-видимому, Клеон с небольшим отрядом разведал местность к северу или северо-востоку от Амфиполя. Когда он узнал, что вражеская армия сгрудилась у фракийских ворот, в то время как большинство афинян находилось к югу от этой позиции, он счел разумным и надежным отойти к Эйону, поскольку не собирался вступать в генеральное сражение без подкрепления.
Фукидид сообщает, что еще до начала какой бы то ни было атаки Клеон, решив, что времени для отхода вполне достаточно, отдал приказ отступать. Для обеспечения безопасности отступающей колонны требовался сложный маневр левого крыла; его выполнение заняло какое-то время. Сам Клеон, шедший в строю наименее защищенного правого фланга, развернул его для марша влево, в результате чего правый край его войска оказался очень уязвим. Этот маневр (или же его несогласованность с маневром левого крыла) привел к путанице и беспорядку. Брасид позволил левому флангу афинян продвинуться вперед и воспользовался этим тактическим замешательством как шансом для атаки. Он вихрем вылетел из южных ворот и ударил афинян в центр, застигнув их врасплох. «Ударив в центр афинян, устрашенных и расстройством своих рядов, и отвагой противника, Брасид обратил их в бегство» (V.10.2). Из фракийских же ворот очень кстати вырвался Клеарид, зажав афинян с фланга и повергнув их в еще больший хаос.
Воины с левого фланга бросились в Эйон, а те, кто был на правом, где командовал Клеон, храбро сопротивлялись. Что касается самого Клеона, который изначально не собирался удерживать позиции, Фукидид говорит нам, что он «тотчас же обратился в бегство» (V.10.9) и был убит копьем миркинского пельтаста. Хотя его обвиняли в трусости, источники не подтверждают резонность такого обвинения. Клеон не бежал с левым крылом; он остался в тылу, самой беззащитной части бегущей армии, и был убит копьем, брошенным издалека. Нет никаких свидетельств, что он был поражен в спину. Спартанцы о своих павших при Сфактерии говорили: «Тростник… ценился бы гораздо дороже, если бы умел отличать людей доблестных»[17] (IV.40.2). Во всяком случае, афинские современники Клеона полагали, что при Амфиполе он сражался храбро. Он, а также те, кто бился вместе с ним, были похоронены в Керамике, где покоились достойнейшие воины державы. В его доблести нам не следует сомневаться больше его соотечественников.
Несмотря на гибель Клеона, его воины держались мужественно и не отступали; они не были побеждены до тех пор, пока их не атаковали пельтасты и всадники. Афинская конница, судя по всему, осталась в Эйоне, ведь сражения не ждали. Около 600 афинян погибли. Спартанцев пало только семь, но одним из них был Брасид. Когда его вынесли с поля боя, он еще дышал и прожил достаточно, чтобы узнать, что выиграл свою последнюю битву.
ГИБЕЛЬ БРАСИДА И КЛЕОНА
Битва при Амфиполе устранила двух лидеров, которых Фукидид охарактеризовал как «главных противников мира» (V.16.1). Амфиполиты похоронили Брасида в черте города, на обращенном к агоре месте, возвели ему памятник и стали считать его основателем города и поклоняться ему как герою, устраивая в его честь ежегодные спортивные состязания и жертвоприношения. Он был глубоко предан делу разрушения Афинской державы и восстановления господства Спарты в греческом мире. Если бы он остался жив, война на севере была бы продолжена, и потому его гибель стала тяжелым ударом для тех, кто был настроен бороться за победу.
Как и Брасид, Клеон проводил агрессивную политику по той простой причине, что искренне считал такой курс наиболее удачным для своего города. Тон его публичных выступлений, безусловно, понижал уровень афинской политической жизни, а его жестокость в отношении мятежных союзников не заслуживает одобрения. И все же Клеон воплощал в себе широкий спектр мнений. Он всегда энергично и смело отстаивал свою политическую позицию, при этом излагал ее честно и прямо. Людям он льстил не больше, чем Перикл, и обращался к ним в той же суровой, вызывающей, неприкрашенной манере. Он ставил на карту собственную жизнь, участвуя в экспедициях, к которым призывал, и погиб в последней из них.
Вопреки всем чаяниям Фукидидовых «благоразумных людей», после гибели Клеона Афины не стали жить лучше. Взгляды Клеона сказались в действиях других лидеров, иным из которых не хватало его способностей, другим – патриотизма, третьим – честности, а четвертым – мужества. Однако Фукидид был прав, утверждая, что гибель Клеона, как и гибель Брасида, сделала возможным мир. Никто из тех, кто оставался у власти в Афинах, не обладал достаточным политическим весом, чтобы успешно противостоять миру, за который выступал Никий.
НАСТУПЛЕНИЕ МИРА
Победа при Амфиполе побудила спартанцев послать подкрепление во Фракию, но, когда до него дошла весть о гибели Брасида, оно повернуло назад. Командующий подкреплением Рамфий очень хорошо понимал настроения в Спарте: «…главной причиной их ухода из Фракии была известная им еще при выступлении из Лакедемона склонность лакедемонян к миру» (V.13.2). Последние события на северо-востоке существенно не изменили реалий войны. После захвата в плен спартанцев при Сфактерии их соотечественники не опустошали Аттику, чтобы не спровоцировать казнь невольников. Пелопоннесского флота больше не существовало, да и при нем поддерживать восстания в подчиненных Афинам городах никак не удавалось. Дерзкая стратегия Брасида требовала задействования гораздо большего числа людей, чем могла или хотела дать Спарта; подкрепления же не могли подойти, пока Афины властвовали на море, а Пердикка и его фессалийские союзники оставались враждебными на суше.
Спарте было чего опасаться в случае продолжения войны. Афиняне все еще могли возобновить нападения с Пилоса и Киферы. Илоты бежали все чаще, и спартанцы боялись, что они разожгут еще одно крупное илотское восстание. Новая угроза возникла в связи с близившимся окончанием тридцатилетнего соглашения Спарты с Аргосом. Аргивяне настаивали на возврате Кинурии, и такое условие продления договора было неприемлемым. Однако, вновь ввязавшись в конфликт, спартанцы рисковали бы вызвать к жизни смертоносную аргосско-афинскую коалицию, дополнительной подпиткой для которой могло бы стать отступничество спартанских союзников. Так, незадолго до этого Спарта рассорилась с Мантинеей и Элидой – демократическими полисами, которые страшились спартанского возмездия и, скорее всего, объединились бы с Аргосом.
Кроме того, у многих спартанских лидеров были личные причины для стремления к миру. Члены наиболее влиятельных семей Спарты мечтали вернуть домой своих родственников, находившихся в афинском плену. Фукидид рассказывает, что царь Плистоанакт «усердно стремился к мирному соглашению» (V.17.1), которое наверняка облегчило бы тяжесть его положения: его недруги, так и не простившие ему бесславного вторжения в Аттику в ходе Первой Пелопоннесской войны, обвиняли его в подкупе дельфийского оракула для восстановления своих полномочий; считая это восстановление незаконным, они видели в нем первопричину всякого поражения или несчастья, постигавшего спартанцев. Плистоанакт надеялся, что заключение мира сократит число поводов для таких нападок.