Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 17)

Войско вернулось домой примерно во второй половине июня, когда чума уже более месяца свирепствовала в Афинах. Афиняне, теснившиеся в городе вследствие политики Перикла, были особенно уязвимы для заразы, которая оказалась смертельной для некоторых, но деморализовала абсолютно всех. Паника, страх и упадок священнейших скреп цивилизации были настолько сильны, что многие перестали должным образом хоронить умерших, а ведь это был самый торжественный обряд в греческой религии. Афиняне с трудом перенесли страдания первого года, но «после второго вторжения пелопоннесцев, когда аттическая земля подверглась новому разорению да к тому же вспыхнула чума, настроение афинян резко изменилось» (II.59.1).

В этой-то обстановке афиняне отправили в новую экспедицию войско, только недавно вернувшееся с Пелопоннеса, под командованием соратников Перикла – Агнона и Клеопомпа, с заданием положить конец сопротивлению Потидеи и подавить халкидское восстание в целом. Потидея все еще держалась, и войска Агнона заразили осаждавшую ее афинскую армию, которая чумой не болела. Спустя сорок дней Агнон отвел остатки своих войск обратно в Афины, потеряв 1050 человек из первоначальных 4000.

Перикл, атакуемый с двух сторон, решился на эту губительную кампанию в основном из-за давления афинских политических сил. Любой термин, используемый для описания политических групп в греческих городах, является лишь удобной условностью и не соответствует ничему, что напоминало бы современную политическую партию. Афинская политика обычно подразумевала наличие переменчивых групп, которые часто объединялись вокруг человека, иногда вокруг вопроса, а порой вокруг того и другого. Партийной дисциплины в современном понимании практически не существовало, и, хотя группы имели лишь ограниченную преемственность, на протяжении первых лет Десятилетней войны народное мнение, видимо, разделилось на три различимые категории: 1) те, кто желал немедленного мира со Спартой; их сторонников мы будем называть партией мира; 2) те, кто был настроен на ведение агрессивной войны, на рискованные действия в попытках победить, а не просто измотать Спарту; эту группу мы можем назвать партией агрессивной войны; 3) те, кто был готов поддержать политику Перикла, избегая рисков, изнуряя спартанцев и добиваясь мира путем переговоров на основе status quo ante bellum[12]; этих людей мы назовем умеренными. Сторонники мира, бездействовавшие со времени первого спартанского вторжения, вновь выступили с призывами пойти на соглашение с врагом. Приверженцы более агрессивного ведения войны могли указывать на серьезный урон, нанесенный Аттике, и скудные результаты нападения на Пелопоннес. Война не могла продолжаться при текущих расходах, поскольку осада Потидеи оставалась основной статьей бюджета. Афинам нужна была знаменательная победа, которая позволила бы сохранить деньги и укрепить моральный дух афинян. Вместо этого они потерпели болезненное поражение.

ПЕРИКЛ ПОД УДАРОМ

Поздним летом 430 г. до н. э., когда в городе бушевала чума, афиняне ополчились против своего лидера. Они никогда не испытывали ничего подобного этой эпидемии, и ее сокрушительное воздействие на город к тому времени сильно подорвало позиции Перикла, доверие населения к его стратегии, а также желание продолжать войну, причиной которой видели его упрямство.

Важную роль в перемене общественных настроений сыграла и традиционная религия. Греки всегда верили, что чума – это небесная кара за поступки людей, разгневавшие богов. Самым известным примером является описанный в начале «Илиады» Гомера мор, посланный Аполлоном, чтобы отомстить Агамемнону за оскорбление, нанесенное его жрецу. Но нередко такие бедствия связывались с нежеланием прислушиваться к божественным оракулам и с актами религиозной нечистоплотности. Когда в Афины пришла чума, старейшие из мужчин вспомнили пророчество оракула прошлых лет, которое гласило: «Грянет дорийская брань, и мор воспоследствует с нею» (II.54.2). Это косвенно возлагало вину на Перикла, ярого сторонника войны против дорийцев-пелопоннесцев, а также человека, известного своим рационализмом и связями с религиозными скептиками. Набожные люди отмечали, что чума, выкосившая Афины, не проникла на Пелопоннес.

Иные попросту считали Перикла ответственным за то, что он спровоцировал войну и навязал стратегию, которая сделала последствия эпидемии гораздо более ужасающими, чем если бы афиняне были, как обычно, рассредоточены по Аттике. Плутарх описывает, как враги Перикла убеждали народ в том, что причиной чумы стало скопление в городе беженцев из сельской местности: «виноват в этом тот, кто в связи с войной загнал деревенский люд в городские стены и ни на что не употребляет такую массу народа» (Плутарх, Перикл 34.5). Когда спартанцы отступили, а войска, руководимые Периклом, вернулись с Пелопоннеса, он уже не мог предотвратить публичные дискуссии, поскольку пришлось созывать собрание, чтобы утвердить расходы и состав войска для экспедиции в Потидею. Уход этой армии и ее стратегов ослабил политическую поддержку, оказываемую Периклу, и, должно быть, именно в их отсутствие нападки на него наконец увенчались успехом.

МИРНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Вопреки пожеланиям и советам Перикла афинское народное собрание проголосовало за отправку послов в Спарту для заключения мира. Это решение яснее любого инцидента тех лет опровергает утверждение Фукидида о том, что политическое устройство Афин времен Перикла было демократией только по названию, а на самом деле являлось или постепенно становилось правлением первого гражданина. Характер этих переговоров крайне важен для понимания дальнейшего хода войны. Но поскольку древние авторы умалчивают о том, какие условия предлагали афиняне и чем отвечали спартанцы, нам необходимо попытаться как можно точнее обрисовать их.

Надо полагать, что спартанцы просили у афинян того же, чего они требовали в своем предпоследнем предложении до войны: вывести войска из Потидеи, восстановить автономию Эгины и отменить мегарское постановление. Находясь в благоприятной ситуации 430 г. до н. э., они также могли добавить условие последнего посольства: восстановить автономию Греции, что подразумевало отказ афинян от своей державы.

Такие вопиющие условия поставили бы Афины в беззащитное положение перед врагами, и то, что Спарта настаивала на них, было равносильно неприятию мирной миссии афинян. Этот исход лишь подтвердил правоту Перикла, который утверждал, что афиняне не смогут добиться приемлемого мира, пока не убедят спартанцев, что Афины не уступят и не потерпят поражения. Однако партия сторонников мира продолжала считать Перикла главным препятствием на пути к заключению договора, и они были полны решимости устранить его.

Отказ Спарты от предложений Афин также продемонстрировал, что Архидам и его единомышленники не завоевали авторитета среди сограждан. Нежелание афинян сражаться за свои дома и посевы лишь убедило большинство спартанцев в том, что те трусливы и в конце концов сдадутся, если сохранить или усилить давление. Нападения на Пелопоннес не нанесли весомого ущерба, но вызвали немалое раздражение, еще больше раззадорившее пелопоннесцев. Чума в Афинах послужила дополнительным стимулом, так как ослабила противника и сулила скорую и легкую победу.

Но агрессивная фракция в Спарте здорово просчиталась, поскольку чума, хоть и истощила афинян, все же не лишила их возможности сражаться. Более взвешенный анализ событий, происходивших до того момента, не дал бы спартанцам достаточных оснований рассчитывать на победу в затяжной войне. Оправившись от эпидемии, афиняне снова стали бы неуязвимы под защитой своего флота и стен, а у спартанцев все еще не было плана, который мог бы помочь одолеть Афины. При более умеренном подходе можно было бы убедить афинян освободить Мегары, отказаться от Керкиры и даже сдать Эгину и Потидею. По крайней мере, это помогло бы расколоть афинское общественное мнение. Но так как большинство спартанцев считали, что у врага нет выхода, они поставили условия, которые Афины не могли бы принять даже в своем отчаянном положении.

Тем временем в Афинах враги Перикла предпринимали все новые и новые нападки на него, пока он наконец не выступил в защиту себя и своей политики. Он был тем редким политическим лидером в демократическом государстве, который говорил народу правду и при этом проводил спорную и даже непопулярную политику. Неизменная прямота Перикла лишала его разгневанных слушателей возможности что-либо возразить, поскольку те не могли заявить, что их не информировали или обманули. Ответственность, как он ясно дал понять, лежала и на нем, и на них. Он сказал афинянам: «Если вы позволили мне убедить вас начать войну, так как считали, что я обладаю хоть в какой-то мере больше других этими качествами государственного человека, то теперь у вас нет оснований обвинять меня, будто я поступил неправильно» (II.60.7).

По случаю этой речи он также представил новый аргумент в пользу избранной стратегии. Он превозносил величие и мощь Афинской державы, а также военно-морскую силу, на которую она опиралась и которая позволяла ей владеть всем пространством морей. По сравнению с этим, утверждал он, потеря земли и домов – ничто, и не следует огорчаться утрате «какого-нибудь садика или предмета роскоши ради сохранения нашего владычества на море. И вы можете быть уверены, что если общими усилиями мы отстоим нашу свободу, то она легко возместит нам эти потери, в то время как при чужеземном господстве утратим и то, что у нас осталось» (II.62.3).