Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 631)

– Уверяю тебя, Клара, ты ему очень понравилась.

– Правда? Это он сам вам так сказал? – Видно было, как я ее обрадовала.

– Правда, он говорит, что ты чудесная. – Я намеренно преувеличивала, потому что видела, как нравятся Кларе мои слова. – Еще чудесней, чем его Страна чудес.

Улыбка бесследно исчезла с ее лица. В окна кухни ударили первые капли дождя.

– Вот это меня и беспокоит, мисс Мак-Кари.

– Почему?

– А что будет потом? Я много об этом думаю. Сейчас он пациент, и я хочу его излечить, если это возможно. Но после… Что он обо мне подумает? Я по-прежнему буду ему нравиться? Захочет ли он сказать мне хоть словечко?

К ужасному одиночеству Клары добавлялись напряжение репетиций и груз непомерной усталости. Я нежно обняла девочку. Она пахла шелком и гримом. В ней как будто не было ничего человеческого. Судя по запаху, я обнимала прекрасную куклу.

– Клара, я поговорю с его преподобием, – пообещала я. – Поверь мне, ты ему нравишься. И это не переменится после представления.

– Спасибо вам, мисс Мак-Кари, – прошептала она.

К нам подошла Гетти Уолтерс. Служанка взирала на Клару как на принцессу.

– Ай-ай-ай, барышня ничего и не съела? У-у-у. Вы должны допить молочко. Вам нужно хорошо кушать! Вы такая худенькая!

Клара безропотно повиновалась и сделала еще глоток молока.

А я тем временем ее рассматривала.

Я без слов молила Господа простить меня за мои мысли, но разве я могу вычеркнуть Клару из черного списка? Нет! Я хорошо помнила ту маленькую актрису, что провела меня через подпольное представление, когда странные движения ее полностью обнаженного тела до такой степени отравили мой разум, что мне захотелось убить мистера Икс!

И все-таки эта возможность снова обрушивала на меня вопросы, на которые не было ответов.

Клара приехала последней. Как может она быть виновной хоть в чем-то?

Как она могла заставить Арбунтота повеситься? Как сумела с самого начала повлиять на сны Кэрролла?

Клара почувствовала, что я на нее смотрю, и ответила слабой улыбкой.

Складки ее губ казались вопросительными знаками.

Я прочла ее мысли: «Что с ней такое? Почему она на меня так смотрит?»

Чтобы успокоить Клару, я улыбнулась в ответ, добавила еще одно «все будет хорошо» и отошла – как от больного человека, которому лгут из сострадания.

Список Мэри и слова моего пациента сбивали меня с толку. Единственная вина этой девочки лежала на тех, кто обучил ее такому ужасному ремеслу.

Сколько проживет это несчастное существо?

Недолго. Она слишком много повидала и совершила. Девочки-актрисы из ментального театра с возрастом изнашиваются: они как будто проживают всю взрослую жизнь за каких-то двенадцать-тринадцать лет.

Нет, это не может быть Клара. Или наш мир сошел с ума.

Но дело в том, что мир действительно сошел с ума.

А потом произошло такое, от чего безумия еще чуть-чуть прибавилось.

Но я попробую изложить все по порядку. Перерыв перед генеральной репетицией затянулся, потому что сэр Оуэн решил дать последние наставления своим актерам и увел их в свою комнату. Я поняла, что для меня это единственный шанс посмотреть на декорации. И мне здорово помогло, что миссис Гиллеспи в эти минуты уставляла большой поднос чайными чашками и тарелками с пирожками – в преддверии генеральной репетиции, как было велено доктором Понсонби, который явился за всем надзирать в сопровождении Уидона и Джимми.

Но Понсонби, как и все мужчины на свете, не испытывал никакого интереса к кухонной суматохе, а уж тем более к суматохе женщин, призванных разобраться с кухонной суматохой. Посему мужчины покинули опасную зону, как только Понсонби отдал приказ, а бедная миссис Гиллеспи так всполошилась, что принялась орать на служанок, а те, как следствие, принялись реветь.

– Я отнесу подносы, – вмешалась я. – А вы лучше займитесь пациентами.

И я ухватила первый поднос, не обращая внимания на «вот спасибо, Энни» и «ой, Энни, да не стоило». Поднос неколебимо проделал весь путь, но, как ни странно, начал дрожать у меня в руках, когда я остановилась на последней ступеньке.

Кларендонского подвала, каким я его помнила, больше не было.

Вместо него появились прямоугольные перегородки, выкрашенные в белый цвет и местами покрытые черной тканью. Эта преграда простиралась почти до самых боковых стен и имела один центральный вход: за ним начинался лабиринт. Подвал освещался только двумя масляными лампами, помещенными по краям.

Даже я, привычная к экстравагантным декорациям ментального театра, почувствовала себя неуютно.

Я была в подвале одна.

Я аккуратно опустила поднос на стол и принялась расставлять чашки.

В этот момент раздался шум.

Он доносился из глубины лабиринта. И был он точно эхо.

Я подумала обо всем, о чем полагается думать в таких ситуациях: треснувшая доска, крыса, всякая чепуха, о которой нечего и беспокоиться.

А потом все стихло, только слышалась барабанная дробь дождя.

Я собиралась продолжить свою работу, но звук повторился.

Ближе и громче.

Я оставила чашки и подошла ко входу в лабиринт. И тут я заметила, что навстречу мне от противоположной стены движется женский силуэт, размытый, как старая фотография. После молниеносной вспышки ужаса я осознала, что на задней стене находится зеркало в человеческий рост. Мое отражение тоже было напугано.

Но шум в лабиринте не стихал. Я вошла внутрь по тропе меж драпированных панелей. По той самой тропе, где на следующий день Кэрроллу предстояло пройти в сопровождении вергилия.

Быть может, кто-нибудь храбрее меня на такое бы и не отважился. Но вот оно, слабое место трусливых людей: мы так привыкли опасаться самых заурядных вещей, что порой не обращаем внимания на знаки подлинной опасности.

Как только я зашла за первый поворот, свет от входа перестал мне помогать. И вот еще о чем я не могла знать заранее: с обратной стороны панели были выкрашены черным и не только не пропускали свет, но и создавали собственную тьму.

И все-таки темнота не была абсолютной. Отблески ламп у меня за спиной исчезли, зато набирал силу новый источник света – за ближайшим углом. Этот источник не мог находиться возле входа. И я снова услышала скрип. А потом еще.

– Кто здесь? – сказала я.

Из-за угла что-то высунулось. Что-то круглое. Нет.

Шляпа.

Цилиндр. Огромный. Нечеловеческих размеров.

Он выдвигался из-за угла под наклоном, как будто его владелец потихоньку за мной подсматривал. Возможно, чтобы приветствовать меня в Стране чудес. Добро пожаловать, Энни. За чайным столом уже сидят Арбунтот и Мэри Брэддок, он с петлей на шее, она с выпученными глазами, оба они широко улыбаются и чокаются полными чашками. Давайте ЗАЩЕКОЧЕМ друг друга и будем смеяться как СУМАСШЕДШИЕ! Энни, иди к нам!

Когда из-за угла появилось лицо и я наконец его разглядела, сердце мое, которое уже было готово выскочить из груди, остановилось где-то на полпути.

– Святые небеса, это вы! – воскликнул Квикеринг, держащий в руках безобразную голову Шляпника. – Я вас напугал? Ох, простите, простите! Боже мой, да вы совсем бледная! Позвольте, я помогу.

Квикеринг предложил мне свою руку и проводил обратно ко входу в лабиринт, где меня привела в чувство очень своевременная чашка чаю – из тех, что я сама и принесла.

– Почему вы мне не отвечали? – спросила я.

– Простите меня, мисс Мак-Кари. Признаюсь, я и сам сильно волновался.

– Что с вами случилось?

– Это сложно объяснить.

Видно было, что Квикеринг раздумывает, насколько мне можно доверять. А я, несмотря на пережитый страх, посчитала нашу встречу в определенном смысле удачной, поскольку Альфред Квикеринг тоже являлся одним из кандидатов в Шляпники, с которыми я собиралась переговорить один на один. Все совпало как нельзя лучше. Что бы там у Квикеринга ни случилось, от этого наша внезапная беседа делалась еще интересней.

Я уже отмечала на этих страницах, что Квикеринг – человек грубый и неотесанный. Смуглая кожа, густые изогнутые брови, такие же черные, как и бородка, тоже никак не смягчали его облик. Понятное дело, его грубость была совсем иного рода, нежели грубость бандита, поджидающего тебя с ножом в проулке, или грубость портового грузчика. Квикеринг был по-своему элегантен – мрачный и с недобрым взглядом, но все же он умел смягчать резкость манер и изъясняться вежливо – вот как сейчас. Я подумала, что такой мужчина вполне способен очаровать даму, которая ему понравится, – актрису или зрителя, прекрасную или обыкновенную. И несомненно, так все и было. Жизнь ментальных драматургов не отличается благопристойностью.

Я ждала, что Квикеринг заговорит, но он налил две чашки чаю и ничего не сказал. Тогда я решила разговорить его с помощью блестящей приманки.

– Доктор Квикеринг, я тоже сильно волнуюсь, мы все здесь переволновались. – Я тут же поняла, что выбрала неудачное начало: последнее, на что пойдет Квикеринг, – это покажет, что взволнован не меньше какой-то медсестры, даже если это и правда.

И все-таки, передавая мне чашку, Квикеринг снова заговорил: