Дон Холлуэй – Последний викинг. Сага о великом завоевателе Харальде III Суровом (страница 39)

Однозначно более похоже на правду то, что Харальд был инструментом императорской воли, нежели сам вершил месть. По словам Пселла, императора вытащили не из постели, а из святая святых церкви. Харальд сначала приказал Михаилу и Константину выйти на улицу, но когда те припали к алтарю, отступил и позволил толпе их оттащить. Как слышал Скилица, «толпа, кипя от ярости из-за своих погибших, вытащила их и за ноги уволокла через форум далеко от монастыря, к месту под названием Сигма».

Это была площадь, или форум, перед С-образным выступом в городской стене, где могла собраться армия перед наступлением в атаку; она была достаточно большая, чтобы там могла вместиться толпа, жаждущая лицезреть свершение кровавой мести. Она находилась примерно в миле с четвертью от Студийского монастыря, что давало Михаилу и Константину достаточно времени покаяться в грехах.

Михаил недостойно себя проявил до самого конца. Пселл вспоминает: «Император, уже потрясенный событиями и своим невезением, проявлял бесхарактерность в течение всего разбирательства. Он стонал и рыдал. Когда кто-то к нему подходил, он молил о помощи. Смиренно взывая к Господу, он в мольбах вскидывал руки и к небесам, и к церкви, и ко всему, что приходило ему в голову».

У Скилицы более сдержанная позиция: «Михаил горячо умолял, чтобы первым ослепили дядю, обвиняя, что всё зло, которое обрушилось на город, исходило от него. И произошло именно так».

Нобилиссим, к его чести, держался достойно своего титула. Видя свою неизбежную судьбу, Константин освободился от охраны и обратился напрямую к Харальду: «Вот ты, будь добр, отгони народ подальше, чтобы все видели, как мужественно я несу свое наказание».

Харальд приказал своим воинам связать жертву, чтобы во время исполнения наказания та не дергалась, но вместо этого Константин лег там, где положено. «Смотри, если увидишь, что я сопротивляюсь, держи меня крепче».

Обычно ослепление совершали с помощью раскаленного железа, чтобы мгновенно прижечь раны, но Пселл об этом не упоминает. Возможно, времени, чтобы подготовить такой жест доброй воли, не было. Тьодольв был свидетелем и сказал, что Харальд всё выполнил с помощью клинка. Вынув нож, или спату, он склонился над Константином, и, как с пугающим равнодушием записал Пселл, «его глаза были выколоты, один за другим. В это время император в ожидании своей участи, через которую проходил дядя, чувствовал мучения Константина, колотил себя кулаками, бился головой и вопил от ужаса».

С кровоточащими глазницами нобилиссим встал сам и сделал попытку обратиться к толпе, но никто его не слушал. Теперь им нужен был Михаил. Бывший император молил и сопротивлялся, но варяги уложили его, и Харальд выколол ему глаза точно так же.

Вид низвергнутых тиранов утолил народную жажду крови. Обоих несчастных бросили на произвол судьбы.

«Их сослали, – вспоминает Скилица, – Михаила в Элегмийский монастырь [в северо-западной части Малой Азии] <…> а родственники его рассеялись по всем сторонам света». Михаил же умер в августе – по некоторым сведениям, после кастрации.

«Теперь император, только вчера восседавший на золотом троне и раздававший приказы всему миру, – записал Аристакес, – был ослеплен, и ему ничего не осталось, кроме упущенных возможностей и презрения, и те, кто собирался вечно править сушей и морем, в одночасье потеряли всё».

«За один день уничтожили и его самого, и всю его семью, – вспоминает Кекавмен. – Ибо я видел бывшего императора, повелителя Михаила, который еще утром был цезарем, могущественным императором, а к третьему часу дня [то есть десять часов вечера вторника – по византийскому времени это ранние часы среды] стал жалким, обездоленным и слепым».

«Пусть их история навеки останется в памяти, – заключил Атталиат, – и заставит всех неблагодарных своим покровителям выйти на правильную дорогу».

Харальд, по дороге во дворец вытирающий императорскую кровь со своего клинка, вынес для себя другой урок: не переходить дорогу Багрянородным. Поскольку теперь он должен служить им обеим.

Однако, со своей стороны, им тоже не стоит переходить ему дорогу. Тьодольв, преданный скальд Харальда, этот момент запечатлел в стихе:

Ворог глада волчья Выжег оба ока Ставшу на престоле. Стался бой немалый. Дурны пробил дерзко Дыры князь агдирский. Храбр владыка греков Не рад был сему сраму.[40]

XV

Власть

Будьте начеку, когда общаетесь с женщиной, даже если она кажется вам достаточно благопристойной, и не вступайте с ней в близкие отношения, чтобы не поддаться ее коварству. Иначе ваши глаза будут видеть только ее, а ваше сердце станет бесчувственным к остальному, и ваши мысли уже не будут вам принадлежать. На вас нападут с трех сторон: дьявол, ее красота и слова, а также человеческая природа. А это нелегко преодолеть.

Итак, бывшего императора убрали с дороги, но противостояние между императрицами еще не было улажено. Во дворце находилась Зоя, императрица, низведенная до монахини, а в Святой Софии – Феодора, монахиня, возвеличенная до императрицы. «Когда Зоя вернула контроль над империей, она хотела изгнать свою сестру Феодору, – признался Скилица, – но ей помешала толпа, которая настаивала на том, чтобы они царствовали вместе».

Сенат не мог или не хотел выбирать между ними, поскольку они были способны уничтожить друг друга и своих союзников; а вместе с ними был бы разрушен Константинополь и сама Византия. Хочешь не хочешь, а Зое пришлось протянуть Феодоре оливковую ветвь.

Роль Харальда во всем этом не упоминается, но трудно поверить, что он остался безучастным. Он вместе с варягами оказал бы сопротивление всему городу подобно скифским евнухам Михаила, но если бы дело дошло до гражданской войны – скажем, между аристократическими «синими» и «зелеными» из простонародья, или между сторонниками Зои и Феодоры, – то их топоры снова решили бы исход дела. Как и в преторианской гвардии старого Рима, посредниками во власти стали варяги, сделавшие своего лидера Харальда фактическим королем. И единственное, что он мог посоветовать Зое, было принять притязания сестры. Харальд учитывал и ее недавний союз с тиранами Михаилом и Константином, да и его собственную защиту юной Порфирогениты (Багрянородной), с которой он всё еще официально был связан честью. В противном случае всё бы привело к войне. Страшной войне. К самой худшей из войн – гражданской.

«Их объявили соправительницами, – записал Атталиат, – это было знаменательное событие».

По императорскому приглашению Феодора торжественно пересекла площадь и вошла во дворец, где ее с распростертыми объятиями встретила Зоя. Со своей стороны, младшая сестра старательно подчеркивала более высокое положение старшей. Согласно установленной церемонии Зоя выступала в роли императора, а Феодора – в роли императрицы, сидя в тронном зале немного позади, пока их доверенные лица занимались бюрократическими вопросами и предотвращали любые возможные беспорядки. Пселл отметил: «Рядом с ними лежали жезлы [фасции, символ империи] и стояли меченосцы [спатариос] и стражники, вооруженные ромфеями [топорами, т. е. варяги]».

Императрицы не обладали ни хорошим образованием, ни особым желанием разбираться в тонкостях управления государством, поэтому являлись главами страны лишь номинально, позволяя своим министрам осуществлять непосредственное руководство. Такое положение дел императриц устраивало: в основном они занимались собственными делами, выступая как главы государства, только когда того требовал долг. После долгих лет безденежья в монастыре Феодора не раздумывая стала пользоваться императорской казной, в качестве вознаграждения за службу трону. В то же время Зоя погрузилась в работу, раздавала повышения и почести сенату и милости толпе. Вскоре сестры снова начали ссориться.

Ситуация стала слишком шаткой. В империи, где часто случались мятежи и восстания, какой-нибудь честолюбивый генерал или патриций неизбежно стремился встать на сторону одной из императриц. Именно так произошло и в этот раз. Правитель Кипра Теофилос Эротикос, назначенный пафлагонцами, решил разведать обстановку. Он подстроил налоговый бунт на своем острове, были убиты несколько императорских служащих, и Эротикос стал распускать слухи об открытом восстании. В подобной ситуации мужчины отказывались получать приказы от женщин. Требовался сильный император, чтобы усмирить бунтовщиков.

При данных обстоятельствах младшая Порфирогенита была готова разделить власть, но не постель. По словам Атталиата, «Феодора согласилась на брак Зои, но для себя она выбрала безбрачную жизнь, которой следовала с детства и до старости, до последнего дня».

По поводу Зои Аристакес писал: «После недолгого правления Цезаря львица рычала в своем логове в поисках партнера. Ее очень беспокоило, что никто из подданных не был достоин этой роли».

Все поддержали намерение найти императора и женить его на Зое. Но кто это будет? «Далее нам необходимо, – пишет Пселл, – начать поиски и отыскать человека с самой выдающейся родословной и самым большим состоянием, будь он из рядов сената или армии». Безусловно, такой человек уже был среди них. Харальд, благородный по крови и с собственным состоянием, уже тогда показывал, что способен править без жалости.