Из Палаты представителей, куда Росас явился получить жезл правителя, он отъезжает в багрово-алом экипаже, выкрашенном по его приказу ех professo[376] для такого торжественного события и украшенном алыми шелковыми лентами; в экипаж впряжены те, кто безнаказанными убийствами с 1833 года держал город в постоянном страхе. Это Народное общество, у них у пояса ножи, на них алые жилеты и алые ленты, на которых читаем: «Смерть унитариям!» У ворот дома Росаса те самые люди, что везли экипаж, встают в почетный караул; сюда стекаются горожане, за ними — генералы: ведь необходимо продемонстрировать безграничную приверженность персоне Славного Реставратора Законов.
На следующий день появляется воззвание к народу и список изгнанников, в котором фигурирует один из его зятьев — доктор Альсина. Упомянутое воззвание — одно из немногих распоряжений, самолично написанных Росасом; к сожалению, этого цепного документа у меня нет под рукой. Программа правления разъяснялась в нем открыто, без околичностей. «Тот, кто не со мной,— мой враг»,— такова политическая аксиома, освещающая ее; объявлялось, что потечет кровь, и единственная обещанная гарантия — неприкосновенность собственности. Горе тем, кто вызовет гнев Росаса!
Спустя четыре дня церковный приход Сан-Франсиско извещает о своем намерении отслужить мессу и вознести Te Deum в знак благодарения Вседержителю и т. п.; население приглашается торжественно отметить своим присутствием этот акт. Близлежащие улицы в праздничном убранстве, устланы коврами и дорожками — это настоящий восточный базар: камчатые и пурпурные ткани, золото и драгоценные камни в причудливом обрамлении. Народ заполняет улицы, стекается молодежь поглазеть на нововведение; дамы превращают приход в место вечернего гулянья. Молебен продлевается на один день, затем еще на один, в городе царит оживление, люди снуют взад и вперед, все возбуждены, прекращены всякие работы — и так продолжается четыре, пять дней подряд. «Гасета» описывает самые мельчайшие подробности пышного празднества.
Через восемь дней другой приход извещает о своем Te Deum, его прихожане намереваются посоперничать в энтузиазме с соседями и затмить их торжества. Какая роскошь кругом, какое множество украшений! Портрет Реставратора помещен на улице под балдахином, на котором алый бархат оттеняет золотая тесьма с кистями. И снова все приходит в движение на много дней, вся жизнь протекает в сметливом приходе. Спустя несколько дней — другой приход, новый праздник в другом районе. Но до каких же пор праздновать? Народ еще не устал от спектаклей? В чем причина такого энтузиазма, не охладевающего целый месяц? Почему бы всем приходам не устроить празднества одновременно? Нет, это энтузиазм организованный, управляемый исподволь.
Проходит год, но торжества в церковных приходах все продолжаются, официально организованный всплеск радости переходит из городов в селения и, кажется, никогда не кончится. «Гасета» в течение полутора лет занята описанием праздников федералистов, и постоянно в ней появляется одна и та же картина: портрет Росаса, установленный на специальной повозке, везут впряженные в нее генералы и дамы — подлинные федералисты. «Et le peuple, enchante d'un tel spectacle, enthousiasme du Te Deum, chante moult bien a Notre-Dome, le peuple oublia qu'il payait fort cher tour, et se retirait fort joyeux»[377].
По истечении полутора лет после этих празднеств багровый цвет превращается в символ верности делу, портрет Росаса, вначале помещенный в алтарях, становится частью повседневного костюма, каждый должен носить его на груди в знак пламенной любви к персоне Реставратора. Наконец из этого разгула рождается страшная Масорка — федералистская полиция, которую образуют добровольцы-энтузиасты. Им вменено в обязанность поначалу ставить недовольным клистир из перца и скипидара, а потом, если этого воспламеняющего курса лечения недостаточно, обезглавливать тех, кого следует.
Вся Америка потешалась над знаменитыми празднествами в Буэнос-Айресе, почитая их пределом развращения народа, я же рассматриваю их как явление политического порядка, принесшее столь обильные плоды. Как в республике, в которой никогда не было монархов, насадить идею личной власти? Багровая лента — это символ террора, что сопровождает вас повсюду: на улице, в лоне семьи; вы принуждены помнить о ней, одеваясь, раздеваясь, а ведь идеи запечатлеваются в памяти всегда по ассоциации. Знакомое дерево в поле напоминает нам, о чем мы разговаривали десять лет назад, проходя мимо него; и вообразите, какие мысли и неизгладимые впечатления могут быть связаны с багровой лентой, которая непременно должна напомнить о Росасе!
В заявлении одного из высших чиновников[378] Росаса, с которым я недавно познакомился, говорится: «этот знак, который правительство приказало носить всем служащим, символизирует согласие и мир». Призыв «Смерть диким, гадким, грязным унитариям», разумеется, весьма миролюбив, причем настолько, что тех, кто осмелится подвергать его сомнению, ожидает либо изгнание, либо могила. Масорка стала поистине могущественным орудием согласия и мира. Вы не верите? — Взгляните на результаты и подите-ка поищите на белом свете город более покорный и мирный, чем Буэнос-Айрес. После смерти супруги, кончину которой ускорили его же дикие выходки, Росас приказывает присвоить себе звание генерал-капитана и назначает двухлетний траур в городе и селениях провинции — все обязаны носить широкую ленту из черного крепа, прикрепленную на головном уборе рядом с алой. Вообразите себе цивилизованный город, все население которого, будь то взрослые или дети, одето по-европейски, но при этом целых два года вынуждено носить униформу — головной убор, украшенный алой каймой! Вам кажется это смешным? Нет! Нет! Если все без исключения участвуют в подобном диковинном спектакле, то это уже не смешно, особенно если всегда наготове прут или перцовый клистир, которые заставят вас стать серьезнее статуи, если вам придет охота посмеяться.
Часовые каждую четверть часа выкликают нараспев: «Да здравствует Славный Реставратор! Да здравствует донья Энкарнасьон Эскурра! Смерть грязным унитариям!» Идет перекличка в армейском отряде, и сержант начинает с тех же слов; ребенок поднимается утром с постели и приветствует день священной фразой. Не более месяца назад одна аргентинская мать, оказавшаяся на постоялом дворе в Чили, увещевала сына, который, проснувшись, несколько раз громко воскликнул: «Да здравствуют федералисты! Смерть диким, грязным унитариям!» — «Тихо, сынок, здесь так не принято, не говори так больше, как бы тебя не услышали!»
И страх матери был не напрасен: его услышали! Создала ли Европа такого политика, который открыл бы способ внушить народу мысль о своем величии как главы государства и на протяжении пятнадцати лет методически и со столь завидным упорством вбивал ему в голову эту мысль и во имя собственного успеха использовал средства столь разнообразные и действенные?! Мы можем, однако, утешить себя тем, что образец американскому гению дала Европа. Масорка, со всеми присущими ей чертами, составленная из людей подобного типа, уже существовала в средние века во Франции, во времена войн между партиями Арманьяка и герцога Бургундского[379]. В «Истории Парижа», написанной Г. Фуше ла Фоссом[380], я нахожу такие неповторимые подробности: «Подстрекатели убийства, чтобы повсюду распознавать бургундцев, приказали им носить на одежде крест Святого Андрея[381], главный атрибут бургундского герба, а чтобы еще теснее сплотить свою партию, тут же изобрели Братство, и его покровителем сделали самого Святого Андрея. Каждый член Братства должен был носить помимо креста в качестве отличительного знака венок из роз... Путаница, внушающая ужас! Символ невинности и нежности на головах тех, кто убивает... Розы и кровь!.. Мерзкая свора cabochiens[382], орда мясников и живодеров, как стая голодных тигров, рыскала по городу и купалась в человеческой крови»[383].
Представьте себе вместо креста Святого Андрея багровую ленту, вместо алых роз — алый жилет, вместо cabochiens — масоркерос, вместо 1418 года — 1835-й, вместо Парижа — Буэнос-Айрес и вместо герцога Бургундского — Росаса, и получите копию тех дней, повторившихся в наше время. Масорку, подобно cabochiens, при ее создании составили мясники и живодеры Буэнос-Айреса. Как поучительна История! И как она повторяется!
Другим изобретением того времени был учет мнений — поистине поразительное предприятие. Росас приказал мировым судьям в городе и в сельской местности составить списки, куда заносились имена всех жителей, и каждого определяли как унитария, пассивного, федералиста или федералиста подлинного. В школах эти списки поручались директорам, и повсюду они составлялись с исключительным тщанием, все проверялось, для точности принимались во внимание возражения, пересматривались ошибочные сведения. Списки, сданные в правительственную канцелярию, служили потом в течение семи лет, подставляя под без устали работающий нож Масорки шеи инакомыслящих.
Поистине впечатляюща эта дерзновенная затея — создать статистику воззрений целого народа, соответствующим образом классифицировать их и затем со списком в руках на протяжении десяти лет постепенно освобождаться от неугодных номеров, уничтожая ростки враждебности вместе с самим человеком. Ничего подобного Истории не известно, за исключением списков Инквизиции, которая делила воззрения еретиков на сквернозвучные, оскорбительные для благочестивых ушей, почти ересь, ересь вредоносную и т. д. Но даже и Инквизиция не создала списков всех еретиков Испании, подлежащих уничтожению на корню, кровному искоренению даже без доноса в Святой Трибунал.
