Доминго Сармьенто – Факундо (страница 34)

Но и захват города Кирогой не смог остановить развитие мысли и печати: члены Горнорудного общества, выехавшие в Чили, едва обосно­вавшись, отдались изучению химии, минералогии и металлургии. Годой Крус[323], Корреа, Вильянуэва, Донсель и другие составили крупное со­брание трудов на эти темы и коллекции минералов, собранные по всей Америке, они изучили все чилийские архивы в поисках сведений о место­рождениях Успальяты[324]; благодаря их усердию и знаниям, удалось с пользой начать горные работы, несмотря на малое количество металла, содержащегося в местной руде. В это время начинают снова использовать рудники Мендосы, которые сейчас приносят большую выгоду. Аргентинские горняки, недовольные результатами, рассеялись по всей Чили, ко­торая являла собой богатое поле деятельности для приложения их зна­ний, и они сделали немало в Копиапо и других местах для организации добычи, внедрения новых машин и аппаратов. Годой Крус, разочаровав­шись в горном деле, устремил свои интересы в другом направлении и начал выращивать тутовое дерево; так он надеялся устроить будущее провинций Сан-Хуана и Мендосы, создав для них отрасль, которая при малом объеме товара приносила бы большую выгоду.

Производство шелка отвечает этому условию, существенному для цен­тральных районов в силу их значительного удаления от портов и высокой платы за перевозку груза. Годой Крус не остановился на том, что опубликовал в Сантьяго объемистую и исчерпывающую брошюру о выращи­вании тутовых деревьев, разведении шелковичного червя и кошениля — он бесплатно распространил ее и на протяжении десяти лет неустанно пропагандировал шелководство, побуждая всех заниматься этим промыс­лом и даже преувеличивая его выгоду. Желая быть в курсе рыночных цен, Годой Крус завязал отношения с Европой, отправляет туда образцы выработанного шелка, изучил все тонкости его производства, выучился сам и научил других изготовлять пряжу. Результаты этого важного пат­риотического начинания оправдали надежды благородного мастера: к прошлому году в Мендосе насчитывалось уже несколько миллионов ту­товых деревьев, из собранного в квинтали шелка были выделаны пряжа и ткань, окрашены и проданы в Буэнос-Айресе и Сантьяго для отправки в Европу, по пять, шесть и семь песо за либру, ибо блестящий и тон­кий шелк Мендосы не уступает по своим качествам самым прославлен­ным сортам Испании или Италии. Бедный старец вернулся, наконец, на родину, и его взор услаждала картина бодрого труда народа, посвя­тившего себя осуществлению самых выгодных перемен в хозяйствовании. Крус Годой поклялся, что смерти не удастся одолеть его, пока он не увидит на пути из американской глубинки в Буэнос-Айрес обоз, гружен­ный товаром, столько веков приносившим богатство Китаю и из-за кото­рого спорят сегодня между собой фабрики Лиона, Парижа, Барселоны и всей Италии. Вечная слава духу единения, городу и цивилизации! Вдохновленная им Мендоса опередила всю Испанскую Америку в разви­тии этой доходной отрасли[325]. Попробуйте-ка найти в делах Факундо и Росаса хоть малую толику заботы о благополучии общества, хоть кроху интереса к какому-либо полезному начинанию! Как ни тряси, как ни выкручивай их, выжмешь лишь кровь, преступно ими пролитую!

Я столь подробно рассказал об этом, желая передохнуть от ужасов, что вынужден описывать, и полюбоваться видом прекрасных плодов, которые у нас на глазах топчут невежественные дикари пампы; однако не только удовольствие меня к тому побуждает — эти великолепные дея­ния могут пояснить сомневающимся, что способом сопротивления Росасу и его порядкам — пусть и слабым до сих пор там, где он господствует,— может быть только защита европейской цивилизации, ее плодов и ее форм — об этом говорит подвиг тех, кто на протяжении пятнадцати лет борьбы показывал небывалые примеры самоотверженности и упорства, проливая кровь на полях сражений или тоскуя в изгнании.

Вот он, новый мир, готовый раскрыться во всем богатстве, он жаж­дет показать себя во всем своем блеске, как только какой-либо осенен­ный удачей генерал сумеет освободить аргентинский народ от тех, кто попирает сапогами его разум. Нельзя ткать Историю из пряжи, пропи­танной кровью преступлений; чтобы понять это, нелишне народу, сбив­шемуся с пути, окинуть мысленным взором поблекшие страницы прош­лого. Пусть он хотя бы помечтает о лучших временах для своих детей, чем те, в которые выпало жить ему самому; они еще впереди, хотя уже сегодня каннибал Буэнос-Айреса, устав от кровопролитий, позволяет вер­нуться к родным очагам измученным неволей и изгнанием.

Но это не имеет ровно никакого значения для прогресса страны. Зло, подлежащее устранению, порождается властью, которую начинает трясти от ненависти и страха в присутствии мыслящих и образованных людей, и для дальнейшего существования ей необходимо удалить их или уничто­жить. Зло порождается самим порядком, при котором свободой воли и действий располагает лишь один человек. Лишь он один имеет право творить благо, но он либо не понимает, что это такое, либо не знает, либо не хочет ничего делать. Никто более не решается творить добро из страха привлечь подозрительное внимание тирана, а может быть, оттого, что там, где нет творческой и интеллектуальной свободы, общественный дух угасает, и эгоизм, завладевая людьми, душит малейший интерес к судьбам других. «Каждый за себя — плеть палача для всех» — только такой вывод можно извлечь из жизни порабощенных народов.

Если читателю наскучили мои рассуждения, я перейду к рассказу об ужасных преступлениях. Теперь уже хорошо известно, какими средствами Факундо, став хозяином Мендосы, добывал деньги и солдат. Однажды вечером по всему городу во всех направлениях начинают рыскать отря­ды и собирают в оливковую рощу офицеров, сдавшихся в сражении при Чаконе. Никто не знает зачем и никто пока не испытывает страха — ведь заключен договор. Однако, когда собралось достаточно офицеров, несколько священников получают распоряжение исповедовать их; затем офицеров выстраивают и принимаются по одному расстреливать под на­блюдением Факундо. Тот примечает, кто еще жив, и пальцем указывает место, куда послать последнюю пулю. По окончании расстрела, продол­жавшегося целый час, поскольку все делается без спешки, спокойно, Кирога объясняет причину этого наглого нарушения договора: «Унитарии,—говорит он,—убили моего генерала Вильяфанье, и это возмездие». Обвинение обоснованно, но месть несколько груба. «Пас,— говорит он в другой раз,—расстрелял девять моих офицеров, а я — девяносто шесть». Пас не нес ответственности за то происшествие и глубоко сожалел о нем, причиной же его было убийство парламентера. Но сам обычай не щадить никого, которого столь упорно придерживался Росас, рвать всякого рода пакты, договоры, соглашения, условия — это всего лишь последствия, не зависящие от личности каудильо. Право человека на жизнь, смягчив­шее ужасы войны, есть результат развития многовековой цивилизации: лишь дикарь убивает пленника, не уважает никаких соглашений и всег­да, если представится случай, нарушает их — так какая же узда может сдержать аргентинского варвара, который не знаком с правами человека, порожденными цивилизованным городом? Где он обучится им? В Пампе?

Вильяфанье был убит на чилийской территории, и его убийца полу­чил по заслугам: око за око, зуб за зуб. Чувство справедливости было удовлетворено, но характер главного героя этой кровавой драмы столь важен для нашей темы, что я не могу лишить себя удовольствия расска­зать о нем. Среди эмигрантов из Сан-Хуана, направлявшихся в Кокимбо, был майор из армии генерала Паса, наделенный всеми теми своеобразны­ми чертами, которые порождает аргентинская жизнь. То был майор На­варро, представитель одной из известных семей Сан-Хуана, человек мел­кого сложения, хрупкий, даже хилый, но знаменитый в армии своей дерз­кой отвагой. В тот вечер 1820 года, когда в Сан-Хуане началось восстание Первого Андского батальона, он, тогда восемнадцатилетний прапорщик ополчения, стоял на посту. Четыре роты выстраиваются про­тив казармы и требуют сдачи ополченцев. Наварро остается на посту один, он прикрывает дверь и с учебной рапирой в руках защищает вход; четырнадцать сабельных и штыковых ранений получает прапорщик, за­жав одной рукой три штыковых раны, полученных в пах, другой рукой — пять ран в груди, захлебываясь кровью, ручьем льющейся из головы, до­бирается он до дому; через полгода самым невероятным образом одолевает смерть и возвращается к жизни. Покинув армию после роспуска ополче­ния, он посвящает себя торговле, не расставаясь с опасностью и приклю­чениями. Вначале ввозит в Кордову контрабанду, затем вывозит товары из Кордовы для индейцев и, наконец, женится на дочери одного касика, живет с ней честь по чести, участвует в войнах диких племен, привыкает есть сырое мясо и пить кровь забитого коня и через три года превраща­ется в настоящего дикаря. Тут он узнает, что вскоре начнется война с Бразилией, бросает своих возлюбленных дикарей, поступает на военную службу в чине прапорщика и показывает себя столь бравым рубакой, что в конце кампании он уже капитан-майор, записной храбрец и один из любимцев Лавалье. В Пуэнте-Маркес он поражает своими подвигами ар­мию и в заключение всех баталий остается в Буэнос-Айресе вместе с другими офицерами Лавалье. Арболито, курносый Панчо, Молина и са­мые видные участники кампании оспаривали его отвагу в ресторациях и трактирах. В отношения его с другими офицерами уже просочился яд. Однажды в кафе на улице Комедиа несколько героев того времени под­няли тост за погибель генерала Лавалье; Наварро, услышав это, подхо­дит, берет у одного стакан, наливает себе и ему и говорит: «Выпейте за здоровье Лавалье!» Обнажаются шпаги, и противник падает мертвым. Наш герой вынужден спасаться и, пробиваясь через полицейские кордо­ны, добирается до Кордовы. Прежде чем явиться на службу, он отправ­ляется к индейцам повидаться с семьей и с тестем и с горечью узнает, что его дражайшая половина скончалась. Он прощается с родней и в со­провождении двух родственников, молодых парней — двоюродного брата и племянника, является к месту службы.