В сопровождении трех сотен подчиненных, вырванных в большинстве своем из рук правосудия, Кирога пересекает пампу той же дорогой, что и двадцать лет назад, когда он был всего лишь злым гаучо и бежал из Буэнос-Айреса, дезертировав из полка Аррибеньос.
На посту № 4 Вилья-дель-Рио Факундо встречает упорное сопротивление, здесь три дня его задерживают глубокие траншеи, укрывающие гарнизон. Он уже собирается отступить, как вдруг появляется какой-то страшила и сообщает, что у осажденных не осталось ни одного патрона. Кто же тот предатель?
Вечером восемнадцатого марта 1818 года полковник Сапиола, командир кавалерии чилийско-аргентинской армии, выбрав прекрасную равнину по эту сторону от Тальки, решил показать испанцам, на что способна конница патриотов. Шесть тысяч человек насчитывалось в том великолепном отряде. Атакуют, но силы противника многочисленны, линия фронта растягивается, изгибается, ломается, наконец, она прорвана, назревает разгром конницы, испанцы начинают действовать, и патриоты терпят поражение. Сапиола последним поворачивает коня, и на полном скаку его настигает пуля; конь падает, а он сам неминуемо попал бы в руки врага, но какой-то гренадер соскочил с коня, вскинул его, как перышко, на свое седло и ударил коня саблей плашмя, чтобы быстрее мчал. Затем спешившийся гренадер, завидев проносящуюся мимо лошадь без всадника, хватает ее за хвост, останавливает на скаку, прыгает на круп, и оба — полковник и солдат — спасены.
Зовут солдата Бойеро, и этот случай открывает ему путь к повышениям. В 1820 году он доставляет в лагерь пленника, насадив его, как бабочку, на свою шпагу — клинок прошел через обе руки. Лавалье держит Бойеро при себе среди многих других отчаянных храбрецов. Долго служил он Факундо, потом эмигрировал в Чили, оттуда в Монтевидео в поисках военных приключений, и там, бесстрашно сражаясь, доблестно погиб среди защитников города. Так он смыл с себя пятно предательства на четвертом посту. Если читатель помнит, как я описывал выше вожака обоза, пересекающего пампу, то он может вообразить характер, мужество и силу Бойеро[317]; обида на командиров и жажда отмщения побудили его совершить неблаговидный поступок, и Факундо захватывает четвертый пост Вилья-дель-Рио, используя доставленные им сведения.
На пятом посту Вилья-дель-Рио Факундо встречается с храбрым Принглесом[318], тем самым солдатом Войны за независимость, что, окруженный в ущелье испанцами, бросается на коне в море и, перекрывая шум разбивающихся о берег волн, восклицает: «Да здравствует родина!»
Бессмертный Принглес, которому вице-король Песуэла[319], щедро одарив его подарками, разрешает вернуться в свои войска и в честь которого Сан-Мартин, в награду за героизм, приказывает выбить необыкновенную медаль со словами «Честь и слава побежденным в Чанкае!» — Принглес умирает на руках у каторжников Кироги, который приказывает завернуть его в свой собственный плащ.
Вдохновленный нежданной победой, Факундо движется на Сан-Луис, почти не оказывающий сопротивления. Преодолев Пустыню, Факундо обнаруживает перед собой три дороги. Какую из них он выберет? Правая ведет в родной Лос-Льянос, просцениум, где он разыграл свои первые героические действа, и колыбель его мощи,- там нет силы, превосходящей его, но и не будет резервов. Средняя дорога ведет в Сан-Хуан, где под ружьем тысячи солдат, но их сметет кавалерийская атака, которую возглавит он, Кирога, потрясая своей наводящей ужас пикой. Левая дорога, наконец, ведет в Мендосу, где находятся главные силы провинции Куйо под командованием генерала Виделы Кастильо[320] — батальон из восьмисот храбрых и вышколенных солдат под командованием полковника Баркалы, эскадрон хорошо обученных кирасир, которым командует подполковник Шено[321], наконец, ополчение и пикеты второго стрелкового полка и кирасир гвардии. По какому из трех путей отправится Кирога? Под его началом лишь триста разболтанных вояк, да и сам он болен и пал духом... Факундо выбирает дорогу на Мендосу, он приходит, видит, побеждает — с такой быстротой разворачиваются события. Что же случилось? Предательство, трусость? Ничего подобного. Неумелое подражание европейской стратегии, классическая ошибка, с одной стороны, и аргентинские пристрастия и романтическая ошибка, с другой, были причиной столь постыдного поражения. Вот как все произошло.
Видела Кастильо заранее узнает о приближении Кироги и не верит, как не поверил бы ни один генерал, что он решил атаковать Мендосу, а потому направляет отряд из опытных бойцов в Лас-Лагунас. Вместе с несколькими отрядами из Сан-Хуана под командованием майора Кастро они занимают хорошо укрепленные оборонительные рубежи, способные отразить атаку и разбить Кирогу, если он отправится по дороге на Лос- Льянос. В подобном решении никакой ошибки не было. Но Факундо направляется на Мендосу, и тогда войско выходит ему навстречу.
В местечке под названием Чакон есть обширное открытое поле, которое армия минует маршем; но, заслышав неподалеку перестрелку отступающих сил, генерал Кастильо приказывает срочно отойти назад и занять позицию на этом поле. Двойная ошибка: во-первых, отступление на виду у грозного противника леденит душу новобранца, который плохо понимает причину передвижения; во-вторых, неудобная, пересеченная местность больше подходит для сражения с Кирогой, у которого, за исключением небольшого патруля, нет пехоты.
Представляете, что делал бы Факундо на труднопроходимой местности, сражаясь против шестисот пехотинцев, мощной артиллерийской батареи и тысячи всадников, выдвинутых вперед? Чем не история лисицы и журавля? Но дело в том, что все командиры здесь, с обеих сторон — всадники, и для них нет настоящей славы, если она не завоевана в сабельном сражении; для кавалерийских атак необходимо прежде всего открытое поле — вот в чем ошибка аргентинской стратегии.
Войско выстраивается в боевой строй на соответствующем месте, Факундо гарцует на виду у всех на белом коне; появляется Бойеро и открыто угрожает узнавшим его прежним товарищам по оружию.
Начинается бой, в атаку бросается несколько эскадронов ополчения. Известный промах аргентинцев — начинать бой кавалерийской атакой: сколько сражений проиграла из-за нее Республика! Но ведь в каждом аргентинце — дух пампы, и стоит чуть отогнуть полу фрака, в который он нарядился, и обнаружишь гаучо, более или менее цивилизованного, но непременно гаучо. Вслед за этой ошибкой, национальной по своему характеру, наступает черед гибельному подражанию европейской стратегии. В Европе, где большие военные соединения ведут сражение в строю, колонной и поле боя охватывает ряд деревень и городков, армейская elite[322] остается в резерве, чтобы поспешить туда, где они всего нужнее. В Америке сражение ведется, как правило, на открытой местности, войска немногочисленны, жестокий бой длится недолго, и поэтому всегда выгодно начинать его, имея преимущество. В нашем случае наименее подходящим было начать с кавалерийской атаки, ну а если все же атака, то нужно было пустить в ход лучшие отряды, чтобы разом уничтожить три сотни солдат противника, не имеющего резерва. Ничего подобного, все по старинке — ополченцы наступают, но они со страхом глядят на Факундо, каждый боится его пики, а заслышав клич «В атаку!», как вкопанные, замирают на месте, пятятся, вновь атакуют, отступают опять, и наконец, сминают свои же лучшие отряды. Факундо, не задерживаясь, движется к Мендосе, нимало не заботясь о генералах, пехоте и пушках, оставленных в тылу. Такой была битва при Чаконе, которая ослабила силы кордовской армии, уже почти готовой к походу на Буэнос-Айрес. Непостижимо смелый переход Кироги увенчался полным успехом. Выбить его из Мендосы теперь невозможно: уверенность победителя и террор придают ему силы, враг же, потерпевший поражение, утратил боевой дух. Если он отойдет к Сан-Хуану пополнить там провиант и вооружение, вновь начнется бесконечная война, не сулящая никакого успеха. В итоге военачальники отбыли в Кордову, а пехота во главе с офицерами из Мендосы сдалась на следующий день. Двести унитариев бежали из Сан-Хуана, и Кирога без боя стал хозяином Куйо и Ла-Риохи. Никогда еще эти два города не переживали подобного несчастья, и не столько из-за причиненного непосредственно Кирогой зла, сколько из-за беспорядка во всех хозяйственных делах, который повлекло за собой повальное бегство обеспеченной части общества.
Но в еще большей мере эти бедствия сказались на самом духе города, отступающего вспять от цивилизации, и именно это мне важно отметить. Я уже говорил и вновь повторяю: благодаря своему срединному положению Мендоса до той поры всегда славилась цивилизованностью, была богата образованными людьми, наделена духом предпринимательства и стремлением к достижениям, каких не знал ни один другой город Республики: то была Барселона аргентинской провинции. Дух города достиг своего расцвета в. период правления Виделы Кастильо. На юге были возведены форты, которые не только раздвинули границы провинции, но и навсегда обезопасили ее от вторжения дикарей; были осушены окрестные болота, город благоустроен, созданы общества — Сельскохозяйственное, Промышленное, Горнорудное и Народного образования, ими руководили и оказывали им всяческое содействие умные, предприимчивые, полные энтузиазма люди; построена ткацкая фабрика, выпускавшая холст и шерсть и поставлявшая форму и брезент для армии; были созданы мастерские, изготовлявшие шпаги, сабли, амуницию, пики, штыки и ружья — так что иностранного производства оставались лишь пушки; плавили здесь и снаряды для орудий, и типографский шрифт. Этими работами, а также пробами металлов провинции руководил французский химик Шарон. Невозможно не восхититься столь быстрым всесторонним ростом городской культуры. Будь то в Чили или в Буэнос-Айресе, все это не привлекло бы столь пристального внимания, но когда такое происходит в провинции и благодаря усилиям лишь местных ремесленников, то похоже на чудо. Печатные станки стонали от толщины книжек «Диарио», обилия периодических изданий, которые нередко публиковали и стихи. Столь одаренный народ, не сомневаюсь, за десять лет подобного правления превратился бы в колосса, но конница Факундо растоптала копытами крепкие побеги цивилизации, а Инок Альдао десять лет перепахивал это поле и поливал его кровью. Могло ли что-нибудь выжить здесь?
