Доминго Сармьенто – Факундо (страница 3)
А потому, чтобы понять идеалы и облик аргентинского народа, необходимо прежде вдуматься в сокровенные моменты его жизни.
Иначе никто не поймет Факундо Кирогу, как никто, на мой взгляд, не понял до сих пор бессмертного Боливара[39] по причине недостаточности знаний у биографов, создававших картины его жизни. В
Колумбия — страна равнин, там господствует пастушеская, варварская, чисто американская жизнь, и эта жизнь породила великого Боливара — из этой глины воздвиг он свое величественное здание. Как же его жизнь может быть похожей на жизнь какого-нибудь европейского генерала в блестящем мундире? Стремление писателя следовать европейской классике искажает героя, с него сбрасывают
Манера, в которой европейские и американские писатели описывают историю Боливара, подходит к описанию Сан-Мартина[45] и других персонажей того же типа. Сан-Мартин не был народным каудильо, он и на самом деле был генерал. Получив образование в Европе, Сан-Мартин приехал в Америку, когда у власти стояло революционное правительство, создал с его помощью дисциплинированное войско европейского типа, оно вело регулярные сражения по всем правилам военной науки. Его экспедиция в Чили была проведена столь же организованно, как и итальянский поход Наполеона. Но если бы Сан-Мартин должен был возглавить партизанскую вольницу-монтонеру[46], а в случае разгрома попытаться собрать степняков-льянеро[47], то на втором же шагу его бы повесили.
Итак, драма Боливара складывается из иных компонентов, в сравнении с известными до сих пор, и потому, прежде чем мы покажем героя, необходимо набросать сначала американские декорации и американские костюмы. Боливар — это все еще легенда, сочиненная на основе достоверных фактов, подлинный Боливар остается пока неизвестным миру, и вполне возможно, когда эту легенду переведут на родной язык героя, он предстанет еще более необыкновенным и величественным.
Изложенные соображения заставили меня разделить эту в спешке писавшуюся работу на две части: в одной я рисую облик земли, пейзаж, сцену, на которой будет разыгрываться представление; в другой появляется главный персонаж, в своем костюме, со своими мыслями, своим образом действий; то есть первая часть поясняет вторую, делая ненужными комментарии и объяснения.
ЦИВИЛИЗАЦИЯ И ВАРВАРСТВО
ФИЗИЧЕСКИЙ ОБЛИК АРГЕНТИНСКОЙ РЕСПУБЛИКИ; ОСОБЕННОСТИ, ОБЫЧАИ И ИДЕИ, КОТОРЫЕ ОН ПОРОЖДАЕТ
L'etendue des Pampas est si prodigieuse, qu'au nord elles sont bornees par des bosquets de palmiers, et au midi par des neiges eternelles.
Американский континент заканчивается на юге мысом, окраинная часть которого образует побережье Магелланова пролива. На западе, на небольшом расстоянии от Тихого океана, параллельно береговой линии протянулись чилийские Анды. Земли, расположенные к востоку от этой горной цепи и к западу от Атлантического океана, вдоль рек Рио-де-ла-Плата и Уругвай, называются Соединенные провинции Рио-де-ла-Платы, и здесь и сейчас льется кровь из-за того, как их называть: Аргентинской Республикой или Аргентинской Конфедерацией[49]. На севере расположены Парагвай, Гран-Чако и Боливия, границы с которыми условны.
Огромные пространства на окраинах страны совершенно не заселены, есть пригодные для судоходства реки, по которым до сих пор не прошло ни одного даже самого хрупкого суденышка. Зло, от которого страдает Аргентинская Республика,— это ее протяженность; пустынные земли окружают ее со всех сторон, вклиниваются в глубь ее; одиночество, безмолвие, ни единого человеческого жилья — таковы, как правило, естественные границы между провинциями. Необъятность во всем: бескрайняя равнина, бесконечные леса, безбрежные реки, всегда неясная линия горизонта, покрытая облачной пеленой или подернутая туманной дымкой, не позволяющими различить, где кончается земная твердь и начинается небо.
С юга и с севера угрожают ей дикари, которые ожидают лунных ночей и, подобно стае гиен, нападают на пасущийся в полях скот и на беззащитные селения. Одинокий обоз, медленно одолевающий пампу, останавливается на недолгий отдых, и путники, сгрудившись у скудного огня, при малейшем шорохе сухой травы, колеблемой слабым ветерком, инстинктивно оборачиваются в сторону юга, пытаясь разглядеть во мраке ночи зловещие тени дикой орды, которая в любой момент может напасть на них.
Если слух не улавливает никаких звуков, а взгляд не способен проникнуть за темную завесу, покрывающую одинокое безмолвие, то путники переводят взгляд на ближнего к очагу коня и успокаиваются, лишь если он спокоен и не прядет ушами. Тогда прервавшийся было разговор возобновляется, в рот отправляется кусок слегка поджаренного на костре вяленого мяса, которое обычно служит им пищей. Жителя пампы держат в страхе если не дикари, то тигр[50], который может его подстеречь, или змея, на которую он может наступить. Привычная и постоянная неуверенность в собственной безопасности накладывает, на мой взгляд, на характер аргентинца отпечаток стоического смирения перед насильственной смертью — напастью, неотделимой от его жизни, ставшей обычным, как любой другой, видом смерти, и, возможно, это объясняет отчасти то безразличие, с каким аргентинец убивает и сам встречает смерть[51], а оставшиеся в живых не испытывают глубоких и долгих переживаний.
Обитаемую часть этой страны, наделенной большими природными богатствами и разнообразием климата, можно разделить на три различающиеся между собой зоны, и в каждой из них отношения местного населения с окружающей природой накладывают на его характер своеобразный отпечаток. На севере, переходя в Чако[52], густые, непроходимые леса покрывают пространства, которые мы назвали бы невиданными, если бы ничего иного, столь же невиданного по своим масштабам, не было в Америке. В центре и в области, тянущейся вдоль Анд, ведут между собой долгий спор пересеченная местность, пампа и сельва; в отдельных местах господствует лес, переходящий в заросли чахлого колючего кустарника, затем вновь, там, где протекает какая-нибудь река, начинается царство сельвы, и, наконец, на юге побеждает пампа, гордо выставляя, будто напоказ, свое гладкое, ворсистое чело,— необъятная, безграничная равнина без малейших неровностей, которые возмутили бы ее гладь,— земное море, напоминающее изображение на карте, земля, застывшая в ожидании, когда же посадят на ней что-нибудь, когда же ее засеют.
Как на приметную особенность этой страны можно указать на обилие пригодных для судоходства рек. Они текут со всех сторон от самого горизонта и, встречаясь, вливаются в Ла-Плату, которая достойно несет свою великолепную дань океану, принимающему ее в свое лоно с уважением и некоторым смущением. Однако эти бесчисленные каналы, вырытые старательной рукой природы, не вносят никаких изменений в национальные обычаи. Потомок испанских, авантюристов, которые колонизовали страну, питает отвращение к судоходству и чувствует себя словно в плену, будучи заключенным в узкие борта бота или лодки. Когда путь его преграждает большая река, он спокойно раздевается, нагружает коня и, направляя его, пускается вплавь к одинокому островку, едва различимому вдали; достигнув его, конь и всадник отдыхают, и так, плывя от островка к островку, они заканчивают, наконец, переправу.
Таким образом, самый большой дар, посланный Провидением человеку, аргентинский гаучо презирает, видя в нем скорее препятствие, помеху для передвижения, нежели самое надежное его средство. Источник расцвета наций, создавший славу древнего Египта, возвеличивший Голландию и ставший причиной стремительного развития Северной Америки, — речное судоходство и каналы — все это богатство лежит мертвым грузом, им не пользуются те, кто живет по берегам Бермехо, Пилькомайо, Параны, Парагвая и Уругвая. Изредка поднимаются по Ла-Плате итальянские и французские суденышки, они проходят всего несколько лиг, а дальше движение почти прекращается. Судьба не дала испанцам влечения к судоходству, которым в столь высокой степени наделены северные саксы[53]. Нужен иной дух, чтобы всколыхнуть живительные токи, дремлющие ныне в артериях нации. Из всех рек, что должны нести цивилизацию, мощь и богатство в самые отдаленные уголки континента и преобразить Санта-Фе, Энтре-Риос, Кордову, Сальту, Тукуман и Жужуй[54], одарив их богатством и вызвав приток населения и расцвет культуры, только одна служит на благо тем, кто живет на ее берегах,— это Ла-Плата, в которую впадают все остальные реки.