Доминго Сармьенто – Факундо (страница 2)

Речь идет именно об этом: быть или не быть дикарями. Но, может быть, Росас всего лишь отклонение, редкостное, чудовищное явление? Нет, напротив, это явление социальное, формула бытия целого народа. Но тогда зачем вы упорствуете в борьбе с ним, если он роковая, неиз­бежная, естественная и логичная фигура? Бог мой, для чего сражаться с ним!.. Неужели, если борьба тяжка, то она бессмысленна? Разве оттого, что поначалу зло побеждает, следует смиренно покинуть поле битвы? Разве цивилизация и свобода ослабели в сегодняшнем мире, оттого что Италия стонет под игом всевозможных деспотов, а Польша бредет по земле, выпрашивая, как милостыню, корку хлеба и глоток свободы? По­чему мы сражаемся с ним? Разве не живы мы, те, кто выжил после всех несчастий, разве мы утратили представление о справедливости, о буду­щем родины оттого, что проиграли несколько сражений? Разве идеи гиб­нут на поле боя среди трупов? Разве можем мы посвятить себя какому-либо другому делу, и разве может Росас перестать быть тем, кто он есть? И не перст ли судьбы эта битва народов? Разве доставалась когда-либо победа тем, кто не умеет упорно стремиться к ней? И, с другой стороны, имеем ли мы право оставить на опустошение варварам одну из самых бла­годатных земель Америки, отдать сотни пригодных для судоходства рек[28] в полную власть птицам, которые ab initio[29] кружат над ними?

Неужели мы должны добровольно закрыть двери европейской имми­грации[30], что настойчиво стучится к нам, желая заселить наши про­сторы, чтобы под сенью нашего флага наш народ стал таким же много­численным, как песчинки на морском берегу? Неужели мы, словно пустые мечтатели, отбросим мечты о развитии, о могуществе и славе, которыми баюкали нас с младенчества, не оправдаем прогнозов, которые с завистью составляют о нас те, кто в Европе изучает нужды человечества? Суще­ствует ли за пределами Европы иной христианский мир, столь же способ­ный к цивилизации и столь же незаселенный, как Америка? Много ли народов, призванных, подобно аргентинцам, принять европейское насе­ление, текущее сюда, словно жидкость из переполненного сосуда? Так что ж, в конце концов, вы не желаете, чтобы мы призвали на помощь цивилизацию, приложили все наши силы для того, чтобы обосновались у нас наука, свободная от сдерживающих разум оков, и промышлен­ность, защищенная от насилия и принуждения? О, от подобного буду­щего так просто не отрекаются! Не отрекаются оттого, что войско в двадцать тысяч человек закрыло вход в страну: солдаты гибнут в боях, дезертируют или переходят под другие знамена. Не отрекаются оттого, что успех благоприятствует тирану на протяжении долгих и тяжких лет — судьба слепа, и однажды, когда она потеряет из виду своего фа­ворита в густом дыму и жаркой пыли сражения — прощай, тиран! про­щай, тирания! От будущего не отрекаются лишь оттого, что жестокие и варварские колониальные обычаи возобладали в смутное время в душе неопытных масс и сбили их с пути; политические потрясения несут с собой также опыт и свет, и законом человеческого развития является то, что новые устремления, плодотворные идеи и прогресс в конце кон­цов одерживают верх над устаревшими обычаями, варварскими нравами, отжившими пристрастиями. Не отрекаются лишь из-за того, что тыся­чи людей искренне заблуждаются и принимают добро за зло, из-за того, что есть эгоисты, извлекающие из зла выгоду для себя, есть равнодуш­ные, что с безразличием взирают на него, робкие, что не решаются всту­пить с ним в борьбу, наконец, развращенные люди, которые, не отдавая себе в том отчета, предаются злу просто в силу своих дурных склонностей и испорченности; так бывало всегда и со всеми народами, но никог­да зло не одерживало окончательной победы. От будущего не отрекают­ся оттого, что другие американские народы не могут оказать нам помо­щи, что их правительства не видят издалека ничего, кроме блеска организованной власти, и не различают в туманной, непроглядной мгле потрясений те великие силы, которые напряглись, готовые развернуться; оттого, что те, кто прикидывается либеральной оппозицией, предают заб­вению принципы и душат голос совести и, желая раздавить надоедливое насекомое, топчут благородное растение, к которому оно прилепилось. Не отрекаются оттого, что другие народы в большинстве своем повер­нулись спиной к нашим бедам и величию нашей борьбы — это столь да­леко от их взоров, что не способно взволновать их. Нет! Не отрекаются от великого будущего, от возвышенной миссии из-за множества противо­речий и трудностей! Трудности преодолеваются, противоречия разреша­ются силой противоборства!

Находясь в Чили, мы ничем не можем помочь тем, кто продолжает упорствовать в борьбе, несмотря на суровые лишения, несмотря на смер­тоносный нож, занесенный, подобно Дамоклову мечу, над их головами. Ничем, кроме идей, утешения и ободрения — никаким иным оружием мы не можем помочь борцам, кроме того, которым Свободная печать Чили снабжает всех свободных людей. Печать, Печать! Вот, тиран, твой враг, которого ты удушил в нашей стране[31]. Вот то золотое руно, которое мы стремимся отвоевать. И здесь, как и во Франции, Англии, Бразилии, Монтевидео, Чили, Коррьентес[32], она будет смущать твой сон, нарушая могильную тишину, среди которой спят твои жертвы. Чтобы скрыть свои преступления, ты вынужден был похитить дар слова, дар, призванный проповедовать лишь добро. Из-за него ты пускаешься в оправдания и, словно нищий, выпрашиваешь во всех европейских и американских странах продажное, преступное перо[33], чтобы защитить себя с помощью Печати, которую ты посадил на цепь. Почему же ты не допускаешь у себя на родине споров, какие ведешь во всех других странах?— Ясно, почему, иначе зачем тогда столько тысяч жизней, принесенных в жерт­ву ножу, зачем столько сражений, если в итоге все кончается мирной дискуссией в Печати?

Тот, кто прочитал предыдущие страницы, подумает, что я собираюсь нарисовать впечатляющую картину тех варварских событий, которые обесчестили имя дона Хуана Мануэля де Росаса. Пусть успокоятся все, испытывающие подобные опасения. Еще не дописана последняя страни­ца этой безнравственной биографии, еще не до конца измерена эта жизнь, дни ее героя еще не сочтены. И еще слишком сильны страсти, которые он разбудил среди своих врагов, чтобы судить о нем не предвзято и спра­ведливо.

Другой персонаж будет занимать мое внимание. Факундо Кирога — вот тот каудильо, чьи дела я хочу запечатлеть на бумаге. Уже десять лет покоится в земле его прах, и слишком жестокой и ядовитой выгля­дела бы клевета, которая ворошит могилы в поисках жертвы. Кто вы­пустил ту официальную пулю, что оборвала его путь? Из Буэнос-Айре­са или из Кордовы вылетела она? История объяснит эту тайну[34]. Дело в том, что Факундо Кирога — тип, доподлинно воплощающий дух гражданской войны[35] в Аргентинской Республике, поистине самая аме­риканская фигура нынешних событий. Факундо Кирога увязывает собой в единую цепь все те силы смуты, которые до него давали о себе знать повсюду в провинциях каждая по отдельности; он превращает войну местную в национальную, аргентинскую, и к исходу десятилетия своих деяний, опустошительных походов и сражений победоносно достигает то­го, чем сумел воспользоваться его убивший. Я надеюсь раскрыть здесь смысл Аргентинской Революции, истолковав биографию Хуана Факундо Кироги[36], ибо считаю, что он с достаточной полнотой воплощает одно из направлений, один из двух враждебных лагерей, которые борются в лоне этого небывалого общества.

Потому-то я и обратился к моим воспоминаниям и, чтобы дополнить их, занялся поисками подробностей, которые могли сообщить мне знавшие его в детстве, бывшие его соратниками или врагами, те, кто видел какие-то события собственными глазами, слышал от других или имел точные знания о том или ином периоде или событии. Надеюсь полу­чить еще больше сведений, хотя их уже и так множество. Если некото­рые неточности вкрались в мое повествование, прошу обнаруживших со­общить мне о них, ибо я вижу в Факундо Кироге не просто каудильо, а воплощение аргентинской жизни, такой, какой ее сотворили колониза­ция и особенности нашей земли, — этому, думаю, необходимо уделить серьезное внимание, ибо иначе жизнь и дела Факундо Кироги оказыва­ются самыми заурядными фактами, и они заслуживали бы войти в ис­торию разве лишь отдельными эпизодами. Но Факундо в связи с вели­чественно дикой природой, которая преобладает на громадном простран­стве Аргентинской Республики, Факундо как верное воплощение бытия целого народа, его забот и его чувств, Факундо, наконец, такой, каким он стал, но не под влиянием своего дурного характера, а по неизбежным, не зависящим от его воли причинам,— это самый необыкновенный, са­мый замечательный исторический персонаж, какой только может пред­ставиться для изучения тем, кто понимает, что каудильо, возглавляющий крупное общественное движение,— не более чем зеркало, в коем отража­ются, увеличенные во сто крат, верования, нужды, устремления и обы­чаи целой нации в определенный период ее истории[37]. Как Алек­сандр[38] — это портрет Греции, ибо в нем отразилась вся ее военная, ли­тературная, политическая, художественная жизнь, Греции скептической, философской, предприимчивой, той, что обрушивается на Азию, чтобы рас­ширить сферу влияния своей цивилизации.