Доменико Дара – Мальинверно (страница 37)

Ди Перс под конец должен был стать пылью.

У меня возникла идея. Не моя целиком, по правде сказать, к ней приложил руку какой-то неизвестный, который однажды, много лет назад, по необъяснимой причине поставил на полке в покойницкой старого кладбища в старом городе в Калабрии старые песочные часы. Раздумывая, как может умереть эта книга, я смотрел на этот непривычный предмет, на его потускневшее стекло, и мне в голову пришла неплохая мысль: пока я жив, я как стекло прозрачен.

Похоронить в этих часах прах Чиро ди Перса было бы самым достойным концом, но за отсутствием тела хватило бы и книги, которая соотносилась с ним, как облатка с Телом Господним, ибо и в книгах есть плоть и кровь, и их следует вкусить всей чистотою сердца, они даже похожи друг на друга, что облатка, что страница книги той же толщины, видно, обе из одного пшеничного стебля, который становился пищей верующих в обмен на подношение из слов.

В тот вечер, пройдя через ворота кладбища, я увидел свисающую книзу ветку кипариса. Это было впервые, и я устремился к могиле Эммы.

Там никого не было. Я посмотрел на надгробие и увидел прижатый камнем листок. Офелия оставила записку. Я взял ее, надеясь прочитать слова, напоминающие стихи о любви и, может, они таковыми и были:

Ты покинула эту жизнь безымянной, как и все на свете вещи. Так и должно быть, ибо в этом – благо.

Не называют именами цветы и листья, падающие на землю, не называют птиц, подстреленных охотником, ежиков и лисиц, перебегающих дорогу и погибающих под колесами, нет имени у поленьев, ставших пеплом, у исчезающих снов, у ускользающих мыслей, у разорванной бумаги, у зернышек, выпавших из плодов, у пересохших ручейков.

Ты почила в анонимности, в которой живет большая и лучшая часть человечества.

Увидеть тебя впервые было то же, что вернуться к жизни, ибо подчас дыхание возникает тогда, когда оно, казалось бы, навсегда угасло.

Я пересмотрела сотни, тысячи лиц до того, как тебя найти, я не теряла надежду.

Я представляла тебя такой, какой и увидела, вдали от людской толпы, безымянной: я сразу же тебя узнала и заплакала: увидеть тебя наконец, найти тебя наконец и почувствовать своей.

Ты красива, как и говорили.

Красива, как мир, когда части его сходятся и круги его замыкаются.

Не мне предназначались эти слова. Возможно, Офелия хотела сказать мне что-то, приоткрыть свою историю, или же нет, я был случайностью, не имевшей отношения к этой невероятной переписке матери с дочерью.

Я вернул записку на место и придавил камешком, чтобы скрыть следы своего вторжения. Я был зрителем, прочитавшим эту записку только потому, что Офелия не смогла просунуть ее в урну с прахом и отправить ее за пределы жизни.

Когда я включил сирену, оповещающую о закрытии кладбища, появилась Маргарита и направилась прямиком ко мне.

– Извините меня, – сказала она.

Опустила голову и попробовала улыбнуться, что было новостью в ее мраке.

– Пришла посмотреть, какое здесь освещение в это время суток. Прекрасное, как вы думаете?

– Согласен, – ответил я, осмотревшись вокруг. Эти слова украшали здешние тополя, могильный мрамор, небеса.

– Идеальный свет для женитьбы.

Я счел, что этим образом она напоминает мне о свадьбе, боясь, что я забыл. Но я-то помнил отлично, я всю вторую половину дня провел в библиотеке, делая выписки из Библии, литургии и Часослова, чтобы подготовить надлежащую случаю речь.

– Вы – единственный приглашенный, – сказала она, протягивая мне конверт. Я открыл:

«Маргарита и Федор с радостью сообщают о своем бракосочетании, которое состоится, и тут чернильной ручкой невеста вымарала в церкви Святого Акария и от руки приписала на городском кладбище Тимпамары».

Простилась и убежала.

Когда я запер ворота, то снова посмотрел на небо.

Красноватый отсвет на облаках, скрывавших закат, напомнил мне цветочницу, которая украшает пустую церковь белыми цветами и кружевным тюлем в канун еще только предстоящего торжества.

Вечером, прочитав последний сонет, переместив сто раз книгу из одной руки в другую, надышавшись ее запахом и прижав к груди, я приступил к ее уничтожению.

Оторвал обложку, распотрошил ее на тетрадки, потом на страницы; страницы разрезал на мелкие части, напоминающие конфетти.

Хотя они и были крошечные, но в песочные часы не влезали, надо было их еще измельчить. Тут нужна была кофемолка, как в баре, но как ее выпросить? Я подумал, что такое же приспособление могло еще быть в продуктовом магазине, но там никто не согласится молоть бумагу в пыль.

Посему в ожидании, когда плоть Чиро ди Перса превратится в прах, я оставил ее на столе, в пакетике, как поступают некоторые народы, выставляющие трупы для очищения на воздух, чтобы потом закопать их в не совсем чистую землю.

29

Ярешил пересчитать дни в поисках хоть какой-нибудь периодичности: в какие дни недели Офелия появлялась, сколько времени проходило между ее визитами, в какие часы она приходила – вечером или утром, короче, своего рода рождественский календарь, в котором святочные дни изредка повторялись.

В середине утра явился Марфаро с сообщением, что после обеда будут похороны. Под мышкой он держал свернутые в рулон траурные плакаты. Вынул один и развернул передо мной.

– Вы – библиотекарь и знаете толк в словесном искусстве, взгляните, все ли тут в порядке.

Среди прочих занятий Марфаро давно уже решил заделаться типографом. Жители Тимпамары с нетерпением ждали, когда он расклеит свои плакаты, во-первых, для того, чтобы узнать, кто отдал богу душу, а во-вторых, чтобы посмеяться над ошибками, которые он постоянно делал. Некоторые из них стали легендарными, например, когда он однажды напечатал о преждевременной кончине девяностопятилетнего старика или когда забывал поменять имена родственников усопшего, ошибался в часе похорон, люди приходили, а похороны уже закончились. Он также печатал объявления о свадьбах и первом причастии и часто два этих события совпадали, либо жениха и невесту отправлял к первому причастию. Он был великий путаник, брался за все сразу и часто попадал пальцем в небо.

– Вы ведь знаете, как меня прозывают, верно?

Кличек у Марфаро было предостаточно, от Гробокопателя до Камня Преткновения, а теперь его прозывали Грамотеем.

Я согласно кивнул.

– Пора с этим кончать, стыдно, когда над тобою смеются, короче, вы согласны меня проверять?

– Не возражаю!

Я прочитал плакат, который он держал на весу, как воздушного змея.

Сегодня ночью в неустановленном часу скончалась, лишившись всеобщей любви, одинокая женщина Аддис-Абеба Маджиса́но. Об этом трагическом событии сообщает мэрия Тимпамары. Отпевание начнется в приходской церкви в 15 час. 30 мин. и окончательно завершится на местном кладбище.

С плакатами он поступал примерно так же, как с фотографиями, стараясь их приукрасить, словом, у него был свой стиль.

– Годится.

Он поблагодарил, разгрузил мотокар с похоронными принадлежностями и отправился восвояси, назначив мне встречу после обеда.

Караманте, как и обещал, принес мне номер телефона бельгийской гостиницы. Он протянул их визитную карточку, лежавшую в конце его записной книжки. Я переписал номер телефона.

– Вы, случайно, не собираетесь в Бельгию? – пошутил он, но дальше не расспрашивал, он был человек сдержанный.

Он отправился записывать голоса, а я с ходу в бар, где стояли две кабины с платными телефонами. Разумеется, я отдавал себе отчет, что это крайняя попытка, что много чего, наверное, стряслось за эти долгие годы, но если кто-то и мог знать про Эмму, а может быть, и ее хоронил, то это старый хранитель кладбища, и с ним я лично хотел поговорить. В то время творилось такое, что даже трудно вообразить. Я набрал номер.

“Hôtel Le Bois du Cazier, bonsoir”[22].

Я понял только последнее слово приветствия. Говорил молодой мужчина с прокуренным голосом.

– Гераклита Ферруццано, s’il vous plaît[23].

– Pardon?[24]

– Monsieur Eraclito Ferruzzano, s’il vous plaît[25].

Мой слабый французский был подкреплен чтением стихов заальпийских поэтов с параллельным текстом.

– Je ne comprend pas, Monsieur. Attendez[26].

Послышался грохот трубки, которую швырнули на стол, потом тишина, а потом звук шаркающих, медленных шагов, совершенно другой голос, голос пожилого человека:

– Dites-moi, Monsieur, je suis le propriétaire[27].

– Monsieur Eraclito Ferruzzano, s’il vous plaît[28].

– Ah, vous cherchez l’italien… Je suis désolé, mais il ne travaille plus ici[29].

Я на секунду замолчал.

– Monsieur?[30]

– Savez-vous où est-ce qu’il est allé?[31]

– Non Monsieur, il est parti sans rien dire[32].

Еще секунда молчания и рой мыслей.