Доменико Дара – Мальинверно (страница 39)

– Но разве возможно, чтобы так поступили с ней? Кто-то же привез ее сюда, в этот городок, к которому она не имеет никакого отношения.

– В Тимпамаре у нее нет родных?

– Не было и нет.

Она указала рукой на портрет:

– Но главное – эта фотография! Как она здесь появилась? Все, что от тебя должно было остаться мне, досталось другим.

Иногда, казалось, она произносит монолог, словно меня не было рядом.

– У меня никогда не было ее фотографии, до этого я никогда не видела ее лица. Как странно – впервые увидеть лицо своей матери на могильном камне! Я думала, что в мире не существует твоих фотографий, но у кого-то она была все же припрятана, в ящичке или кармане пиджака.

Она прикоснулась к стеклу, провела пальцем по рамке, прислонилась лбом и опустила веки.

– Эта фотография вырвана из альбома.

Она не реагировала, а потом, словно мои слова дошли до нее с опозданием, распрямилась и посмотрела на меня, будто в невменяемом состоянии.

– Из альбома?

– Да. Не так давно зачем-то понадобилось снять рамку и, возвращая ее на место, я увидел на оборотной стороне черное пятнышко – след бумаги, к которой она была приклеена, видимо, в альбоме, а потом была оттуда вырвана.

На лице Офелии возникло удивление.

– Из альбома, – повторяла она, как причитание, взгляд пустой, мысли где-то далеко.

Это был последний вопрос, который она в тот день задала вселенной. В молчании я проводил ее до ворот.

Не знаю, когда я с ней снова увижусь, завтра или через неделю, но с подсчетами я точно покончу, ибо календари ни на что не годны.

30

Едва я проснулся в то воскресенье, первая моя мысль была о бракосочетании, которое мне предстояло совершить.

Если бы можно было, я бы еще повалялся в кровати: ночью я плохо спал, все время ворочался, мне снились чьи-то голоса и фотография Эммы, которая что-то говорила и собиралась выйти замуж за Караманте, потом цифры спрыгивали с надгробий и, собравшись вместе, водили хоровод.

Но хранитель кладбища обязан работать и по воскресеньям. Правда, надо только открыть и закрыть кладбище. Однако необходимость подняться означала, что день начался.

Не отойдя еще ото сна, я впустил ожидавшую уже у калитки новоиспеченную вдову и сразу же отправился в бар: роскошь, которую я позволял себе по воскресеньям, – усесться за столик на тротуаре с чашкой кофе и газетой, особенно в яркий, солнечный день.

Это был единственный час за всю неделю, когда я чувствовал себя, как и все, и мне не жалко было потерять это время, настроившись на ощущение нормы, по которой жила вся вселенная. Покончив с газетой, я осматривался вокруг, наблюдал за жестами, действиями, взглядами прохожих, и возникало ощущение, будто я продолжаю читать хронику событий дня.

Было непривычно многолюдно, а когда подошла цветочница, я понял, что у кого-то сегодня свадьба. Я решил воспользоваться случаем и освежить свою дырявую память. Когда я вошел, церковь была уже полна, я пристроился за первой колонной в правом приделе, откуда мог наблюдать, как дон Пеллагорио совершает венчальный обряд, и послушать, какие слова он произносит, ибо то же самое сегодня вечером предстояло проделать и мне.

Ранним полуднем, просмотрев записи, подготовленные для свадьбы Маргариты, и добавив к ним кое-что из услышанного утром, я открыл «Сирано де Бержерака».

Несколькими днями раньше эта книга навела меня на мысль о сверхчеловеческой любви, вследствие чего я и принял решение.

Есть совершенные книги, то есть кажущиеся совершенными, ибо когда дочитываешь их, то немедленно, бог весть откуда, возникает ощущение пустоты: верно, герой умирает, но после смерти его остается чувство незавершенности, как если бы его кончина не разрубала все узлы. Чего-то явно не хватает.

Я выглянул в открытое окно.

«Сирано» накрепко связался во мне с трагической историей Маргариты и Федора, поэтому, когда я видел ее на кладбище с привычным букетом цветов, она напоминала мне Роксану, которая, открыв свою любовь в ту минуту, когда навеки с ней распрощалась, приходила навестить могилу своего любимого драчуна.

С виду книга Ростана казалась совершенной: потаенная любовь, героическая гибель предполагаемого возлюбленного и триумфальная кончина по-настоящему влюбленного мужчины. Но когда я закончил чтение, у меня возникло ощущение, что не все до конца завершено: например, что сталось с Роксаной, когда она узнала, что мужчина, в которого она была влюблена, оказался вовсе не Кристианом де Невильетом, а некрасивым и изувеченным Сирано?

Посему, чтобы унять тревогу, я сел и дописал карандашом на последней странице книги сцену смерти Роксаны. У меня перед глазами все время стояло лицо Маргариты.

Сидя за пяльцами, Роксана посматривала в окно на падавшие желтые листья; падая и кружась, они лишь демонстрировали красоту полета и не заботились о том, что, упав на землю, сгниют, ибо только это нам и дано – превращать падение в красоту.

Все рождается в минуту и в минуту гибнет.

Она инстинктивно прижала руку к груди, где хранилось пожелтевшее письмо со следами слез и крови.

Она закрыла глаза и почувствовала бесконечность неизреченной любви и боль двойной утраты того, кого по-настоящему любишь.

Накатила черная тень забвенья. И комната будто обледенела, как обледенело тело ее.

Благородные души не знают, что им делать со счастьем: жить, ожидая безнадежно, – единственная их участь.

Она закрыла глаза, и больше они не открылись.

Маргарита была точна, как часы, она вошла после второго удара колокола, извещающего о закрытии кладбища. Она была восхитительна. Волосы заплетены в косы и красиво уложены на голове, макияж, подобающий невесте. В руках она держала пакет.

– Где здесь можно переодеться?

Я показал на покойницкую и накинул на ворота железную цепь.

– А это держите вы, – она протянула мне позолоченную коробку, в которой хранят драгоценности.

Скрылась за дверью, и я почувствовал бесконечную грусть – я согласился на это бракосочетание, но увидев, как серьезно к нему относится девушка, ощутил убожество этой инсценировки. Я на секунду растерялся, но дверь покойницкой открылась, и появилась невеста в черном.

Маргарита была великолепна: накануне она купила себе белое свадебное платье и перекрасила его в черный цвет, далеко не совершенный, с разводами, пятнами, подтеками, с черными точками, как живописное полотно, выставленное под дождь, но несовершенство было безупречным, его, казалось, раскрасила боль, дрожащие от ярости руки и не просыхающие от слез глаза.

Вблизи послышался раскат грома, не вписывавшийся в гармонию цветущей весны и долетевший до нас, как зов колокола.

Она была великолепна: ей не хватало смелости поднять глаза, ее взгляд был устремлен на носки туфель, возможно, и она, обряженная невестой, почувствовала убожество инсценировки, может, и она подумала: Боже, что делаю, и опустила глаза, чтобы видеть во всем только черное.

Но в ту минуту, когда ее охватили сомнения, именно я, Астольфо Мальинверно, ослепленный ее великолепием, вернулся к иллюзии и набрался сил на двоих:

– Ни разу в жизни не видел столь прекрасную невесту.

Небо внезапно нахмурилось, эхо отдаленного грома долетало до нас, как гомон голосов свадебного кортежа, входящего в церковь.

Маргарита украдкой улыбнулась, подняла глаза и встретилась взглядом с моими:

– Вы вправду говорите?

– Вашему Федору повезло, счастливчик.

Она чуть не расплакалась, но сдержалась, подобрала юбку и протянула мне руку:

– Не соблаговолите ли, синьор, сопроводить меня?

Я не мешкал: предложил ей руку, как любящий отец, и мы двинулись, оба хромые: я – на ногу, она – с замирающим и спотыкающимся сердцем.

Стал накрапывать дождик. Падая на платье, вода смывала краску. С ресниц смывала тушь, стекавшую по щекам черными ручейками.

Когда она увидела, как я украсил памятник, расставив белые цветы, словно на церковном алтаре, даже повесил белую ленточку на фотографию ее возлюбленного и зажег повсюду свечи, сердце ее наполнилось радостью и благодарностью.

Я подготовил даже свадебное кресло – стул, обтянутый куском простыни и украшенный сверху букетиком боярышника:

– Располагайся.

Час был идеальный, солнце клонилось к закату, являя миру перемежающиеся свет и тьму и давая повод переступить границы, смешать все меры и свести воедино все противоположности.

Маргарита смотрела на памятник, я встал с ней рядом, открыл Библию, которую взял с собой, и начал говорить в надежде, что на помощь мне придет вдохновенье, в то время как редкие, легкие капли дождя падали ей на платье и стекали, оставляя белые полосы:

– Братья и сестры и в жизни, и в смерти, мы собрались в этой обители душ, чтобы отпраздновать бракосочетание Маргариты и Федора. Человеческое в нас отмечено знаком любви, у которой нет границ, помимо тех, которые ей диктуем мы. Маргарита решила раздвинуть их за пределы видимого мира, ибо обеты сердца должны быть исполнены любой ценой.

Творец наделил нашу душу разными формами: создал человека из земного праха, вдохнул в него живительную силу, и человек стал живой душой, и хотя Федор возвратился в прах, душа его осталась живой и бессмертной.

Как пишет Матфей, человек оставит мать и отца своих и соединится с женщиной, и станут они единым целым. Человек не вправе разъединять то, что соединили Господь и любовь. Сила любви сверхчеловечна: даже если бы я говорил на языке людей и ангелов, но был лишен любви, я был бы всего лишь бряцающим кимвалом или пустой колокольной бронзой. И даже если бы я обладал пророческим даром, и знал разгадку всех тайн, и был исполнен веры, движущей горы, но был лишен любви, я был бы ничтожен. Любовь терпелива и благодатна: она не завистлива, не кичлива, не напыщенна, не ведет себя недостойно, не ищет выгоды, не раздражительна, не подозрительна; она не радуется несправедливости, но правда ей в усладу; она ко всему терпима, верит, и надеется, и выносит все. Любовь не знает границ, ей неизвестна смерть.