Долорес Редондо – Северная сторона сердца [Литрес] (страница 63)

Дюпри кивнул. Он тоже не собирался говорить о воде — это был удобный предлог, чтобы подобраться к Амайе. Она была одним из самых сложных людей, которых он когда-либо встречал в своей жизни. Ему хотелось быть откровенным.

— Мои родители погибли во время урагана «Бетси». Отец был врачом, а мать — медсестрой. Они отправились принимать роды и застряли на Гранд-Айле, когда началась буря. Их нашли в машине неделю спустя; оба были мертвы.

— Мне очень жаль, — отозвалась Амайя, изучая его лицо. — «Катрина», должно быть, напомнила вам пережитые ужасы…

— Я был маленьким, и почти все мои воспоминания о родителях — это лица на фотографиях. Я вырос с Наной, кузиной отца.

— У вас есть братья или сестры?

Дюпри отвел взгляд.

— У меня есть сестра. А у вас? — спросил он слишком поспешно, и эта мелочь не ускользнула от Амайи: ей показалось, что он предпочел бы не рассказывать о своей семье.

— Две старших сестры. Но мы не очень близки, меня тоже воспитывала тетя.

Дюпри наблюдал за ней, сдерживая желание продолжить расспрос. Итак, две старших сестры, с которыми она не была близка, потому что с двенадцати лет училась в Америке, и отец, которого она отказалась хоронить.

— Я видел, как вы молились за этого человека. Это был добрый поступок.

Амайя смотрела на него пять, шесть, десять секунд. Как будто не расслышала, что он сказал, или, наоборот, тщательно обдумывала значение его слов. Потом опустила взгляд и еще секунд десять неподвижно сидела в луче фонаря. Когда она снова заговорила, звук ее голоса застал врасплох их обоих.

— В детстве я часто читала «Отче наш». Вы знаете эту молитву?

— Да, я же католик. Не ревностный, но все-таки…

Амайя продолжила говорить, и Дюпри понял, что она не слышит его; ее вопрос не нуждался в ответе, он был частью ее рассуждений. Агент обратил внимание на ее позу. Прислонившись спиной к стене и слегка согнув ноги в коленях, Саласар смотрела вниз, сосредоточившись на кружке яркого света, который луч фонаря отбрасывал на пол. Она говорила медленно и очень тихо, но при этом более резко, чем обычно.

— Я молилась каждую ночь. Повторяла каждую строчку, но прежде всего первую: «Отче наш, Отче наш». Но молилась я не Богу, я молилась отцу; он был в соседней комнате и тем не менее не слышал мои молитвы.

Она сделала паузу. Чуть заметно улыбнулась:

— Я не думала об этом все эти годы. Вспомнила только сегодня, когда пыталась прочесть молитву за душу этого человека.

Дюпри пристально смотрел на нее. Сотни вопросов теснились у него в голове, но усилием воли он заставил себя сдержать их и не мешать аналитическому мышлению делать свою работу; ее отец был в соседней комнате, чего же она боялась? О чем умоляла отца? Он сосредоточил свое внимание на ее словах, на выражении лица, на каждом издаваемом ею звуке. Ее доверчивость казалась откровением, и с каждым сказанным словом Дюпри осознавал, что не ошибся в ней; однако в то же время эта женщина сама по себе была тайной.

— Я умоляла его, я была похожа на всех этих людей, взывающих с крыш, — сказала Амайя. И Дюпри понял, что она откликнулась на его признания: когда он сказал правду, открылась и она. — Ты думаешь, что у тебя есть семья, и молишься, предполагая, что отец слышит тебя; но я должна была умереть, чтобы он наконец услышал меня. Он ждал, пока ему не пришлось вытаскивать меня с того света.

Она подняла взгляд на Дюпри, и тот взглядом попросил ее продолжать, чтобы, видя его перед собой, она не испугалась собственной откровенности.

— Долгие годы я думала, что это его любовь вытащила меня из могилы, но им двигало то же, что и прежде: стыд. Стыд заставлял его не обращать на меня внимания, и стыд заставил его меня вытащить, да и то лишь потому, что мир смотрел на него. Просто потому, что, если б он этого не сделал, было бы хуже. Я такая же, как этот город, и, спасая меня, он на самом деле спасал от позора себя.

Дюпри смотрел на Амайю. Он не заметил, как та уснула. В какой-то момент она говорила, а через секунду он увидел, как Амайя привалилась к стене и мгновенно погрузилась в сон. Это было так быстро, что заставило его усомниться в том, бодрствовала ли она во время разговора или сознание ее было погружено в сумерки, как у лунатика, из-за стресса и истощения. Свет фонарика отбрасывал на ее лицо зловещие тени, которые отражали темноту, населявшую ее сны. Иголка в стоге сена, существо, способное рассуждать предельно логично и столь же чувствительное к невидимому, как Маленький принц из сказки. Саласар анализировала мир с двух сторон, которые вели в ее душе вечную борьбу. Дюпри поднес руку к шраму у себя на груди под футболкой и пересчитал шероховатые края раны. Их было пять. Он сказал правду: он не помнил ту ночь, когда погибли его родители, ночь Самеди. Ночь, которая ввергла их город в хаос. Он смотрел на спящую молодую женщину, боясь и одновременно желая рассказать ей всю правду. Что барон Самеди вернулся, чтобы возродить над городом свое царство анархии и смерти.

Глава 41

Сердце косули

Элисондо

Игнасио Альдекоа не любил Элисондо. Джоксепи, его жена, утверждала, что, проводя дни напролет в горах, он стал таким же диким, как его собаки и овцы. Своим приятельницам она рассказывала, что для Игнасио прогуляться по Элисондо все равно что сделать круг на колесе обозрения: по возвращении домой у него так кружилась голова и дрожали руки, словно он только что слез с одного из них. Игнасио было все равно; он знал, что жена любит его таким, каков он есть, уважает его одиночество и молчание и счастлива растить детей рядом с ним в стоящем на отшибе доме, куда, как шутили ее сестры, ни одна женщина не переедет по доброй воле.

Взамен Игнасио помнил, что как минимум раз в неделю обязан возить жену в Элисондо. Выпить кофе, перекусить в кондитерской, нанести несколько визитов, поглазеть на витрины… Постоять на улице Сантьяго напротив церкви. Сейчас его жена болтала с Энграси, подругой детства, пока Игнасио время от времени кивал, не обращая внимания на разговор и наблюдая за племянницей Энграси. Это была худенькая высокая девочка лет десяти-двенадцати. Она перепрыгивала по квадратикам тротуарной плитки, мокрой от вечернего дождя, будто играя в невидимые классики; время от времени поднимала голову, смотрела на тетю и продолжала свою тихую, одинокую игру. Игнасио нравилась Амайя. Обычно они с Джоксепи не любили чужих детей, только своих. Чужие казались Игнасио буйными, дикими и избалованными. Но эта девочка была другой. Однажды он сказал об этом Джоксепи, и та ответила: «Бедняжка сильно страдала. У ее матери плохо с головой, и, хотя у нее три дочери, она по неизвестной причине не любит с самого рождения только эту девочку».

Игнасио знал, что она имеет в виду. Он вырос на ферме. В природе среди животных случалось, что мать без видимой причины отвергала своего детеныша, оставляя его умирать от голода, холода и отсутствия заботы. Иногда животные вели себя жестоко, подчеркнуто опекая одних детенышей и забивая других. Он знал, что выˊходить отвергнутого детеныша — работа не из легких; иногда это удавалось, но в большинстве случаев все заканчивалось смертью малыша, который, чувствуя себя ненужным, будто бы приходил к выводу, что его судьба — умереть.

Амайя нравилась Игнасио, потому что она чем-то напоминала его самого. Тихая и незаметная, робко здоровалась и отходила на несколько шагов, чтобы поиграть неподалеку от тети. Амайя тоже не любила Элисондо. Она казалась косулей среди машин — боязливой, чуткой. Иногда у него появлялось ощущение, что он слышит испуганное биение ее маленького сердца.

Девочка играла в свои невидимые классики. Облачка пара вырывались у нее изо рта, сопровождая молчаливый подсчет прыжков. На мокром асфальте отражались желтые огни машин, медленно проезжавших мимо. Игнасио поднял глаза к небу. Уже стемнело, а он и не заметил из-за включенных фар. Посмотрел на часы, ощущая смятение, которое в его душе вызывали вечерние огни Элисондо. Снова посмотрел на девочку, подсвеченную оранжеватым светом стоявших возле церкви фонарей, и почувствовал первый укол тревоги. Поначалу он не понимал, в чем дело. Бесчисленные дни, проведенные в горах со стадом овец, которые означали для хищников то же, что для халявщиков бесплатные бутерброды, развили в нем инстинкт заботы и защиты, которому он всегда доверял. Ничего не сказав жене и Энграси, Игнасио отступил на шаг и повернулся, чтобы не выпускать Амайю из поля зрения. В течение следующих пяти минут ничего примечательного не происходило. Вокруг все казалось обычным для этого часа; все меньше и меньше людей на улице, шум машин, возвращавшихся домой по дороге, и ощущение, что вместе с угасанием дневного света падает температура. Девочка все так же прыгала по клеткам невидимых классиков.

Энграси и Джоксепи по-прежнему оживленно болтали. В какой-то момент Игнасио отозвался на просьбу жены что-то подтвердить: «Верно, Игнасио?» Он механически кивнул в ответ, не отрывая глаз от Амайи. У тротуара остановилась машина. Ее поверхность покрывали капли воды, казавшиеся издалека множеством мелких волдырей. Оранжевый свет уличных фонарей ронял на них янтарные блики. Игнасио с первого взгляда узнал машину с французскими номерами, которая несколько минут назад медленно проехала мимо них по улице. Позже в ту ночь, вертясь в постели и не в силах уснуть, он был почти уверен, что видел эту машину не второй, а третий раз, и что за несколько минут до этого с удивлением отметил медленную скорость, с которой двигался автомобиль с затемненными стеклами.