Долорес Редондо – Северная сторона сердца [Литрес] (страница 30)

Амайя едва сдержала желание поднести руку к голове, где под ее волосами пульсировал шрам.

Глава 21

Предчувствие

Элисондо

У Энграси была теория, что предчувствия — не что иное, как базовый инстинкт выживания, испорченный на протяжении веков так называемой эволюцией человека, и в первую очередь современным обществом, движимым исключительно желанием комфорта. Сигналы, которые умел считывать наш биологический вид, различая их на слух в тихом бормотании ветра, крошечные, но значимые изменения, которые постоянно происходят вокруг и которые человек умел толковать, постигая премудрость природы, — приближение бури, наступление родов, присутствие воды в почве, угроза эпидемии, близость хищника или смерти.

Энграси верила предчувствиям. Она считала, что в момент беспомощности или страха рецепторы восприятия достаточно уязвимы, чтобы реальные впечатления доходили до сознания, не перегружаясь лишней информацией, которую большинство считает источником знания и которая на деле является лишь иллюзией.

В одиннадцать утра Энграси удивил звонок в дверь. Амайя не возвращалась из школы так рано, а сама она никого не ждала. Энграси отложила книгу, которую читала, и направилась к двери. Ее удивление возросло еще больше, когда на пороге она увидела своего брата Хуана. В это время он всегда работал. Его вид тоже поразил ее. Обычно на нем была белая форма кондитера. На этот раз он принарядился: официальный костюм, темно-синий, который он надевал только по воскресеньям в церковь, да еще и галстук! Но больше всего ее озадачило то, что Хуан явился без звонка. В последние три года он приходил к ней только тогда, когда ее это устраивало. У нее появилось предчувствие, что что-то стряслось. Один из тех первичных импульсов, предупреждающих нас об опасности.

Позже, когда все уже было позади, Энграси снова задумалась о первых впечатлениях и о том, как мы пренебрегаем смутными сигналами, отдавая предпочтение тому, что выглядит более достоверно. Тогда она почувствовала тревогу, изумление, недоумение. Даже подозрение… и все же решила не обращать на это внимания, потому что человек, стоявший у двери, был всего лишь ее братом. Типичный случай, когда логика преобладает над инстинктом.

Энграси, как обычно, поцеловала и обняла Хуана, и, взяв за руку, повела в гостиную. Но садиться он отказался. Стоял перед ней в своем воскресном костюме и широко улыбался. Он говорил о том, как успешно продвигается его работа, об инвестициях в машины, о планах Росарии расширить дело, о том, что их бисквиты покупают во Франции и их можно найти в отелях Биаррица и Сен-Жан-де-Люз… Энграси перебила брата и сухо спросила:

— Зачем ты пришел, Хуан?

Он сделал два шага и встал перед ней. Внезапно посерьезнел, заторопился:

— Хочу сообщить тебе хорошие новости, Энграси, очень хорошие, тебя это обрадует. — Он уселся наконец на стул, но по-прежнему пребывал в напряжении. Сложил на столе руки, требуя ее внимания.

Обогнув стол, Энграси села напротив. По сосредоточенности, написанной у него на лице, и по тому, как он разминал пальцы одной руки пальцами другой, она понимала, что брат приводит мысли в порядок, повторяет в уме заготовленные фразы. Через несколько секунд он заговорил:

— Энграси, меня очень обеспокоил наш разговор о девочке.

Она кивнула.

— Меня задело то, что ты мне сказала, сестра. Не думай, что я не люблю Амайю. Я люблю ее больше, чем собственную жизнь…

Энграси изучала его лицо.

— Я говорил с Росарией. Это было очень тяжело, но я все ей рассказал, повторил те ужасные вещи, которые женщины сказали нашей Амайе, и как сильно она страдала. Энграси, Росария плакала. — Казалось, Хуан тоже вот-вот заплачет. Он подавил легкую дрожь в губах, крепко стиснув зубы, закрыл глаза и протянул руки, пока не коснулся пальцев Энграси. Она накрыла его пальцы своей ладонью. — Энграси, ее лекарство вызывает некоторые побочные эффекты: головокружение, дискомфорт, плохое настроение… Доктор Идальго объяснил, что это пройдет, когда ей подберут точную комбинацию препаратов, которые следует принимать, что иногда занимает годы… Росария призналась, что иногда забывала их пить, и в одном из таких случаев все это и наговорила. Но теперь это в прошлом. — Он пожал плечами, и Энграси показалось, что он сам в это не верит. — Доктор подобрал правильную дозировку лекарств. Сейчас у нее хороший период. Она отлично себя чувствует, счастлива, всегда в хорошем настроении, очень ласкова — она ведь от природы такая. Сейчас она похожа на ту Росарию, которую я когда-то встретил, какой она была до рождения Амайи. Ты не представляешь, как она сожалеет. Попросила меня извиниться перед тобой и признать, что ты права.

Энграси инстинктивно отпрянула, отдернув руки. Брат, казалось, не замечал, что вместе с ее руками теряет доверие.

— Люди бывают очень жестокими, — продолжал он, — а городок у нас маленький. Росария понимает, какой вред подобные вещи могут нанести семье.

Энграси заметила, что он сказал «семье», а не «девочке».

— Я рада, что она это видит, что вы оба это видите, — сдержанно ответила она.

— Вот почему она подумала… мы подумали… лучше всего, чтобы Амайя вернулась домой.

Вот оно. Шторм. Нападение. Выкидыш. Смерть. А она ничего не почуяла.

— Что? — недоверчиво проговорила Энграси.

— Росария ужасно страдала от разлуки с дочерью. Эти слова, эти ужасные вещи, которые она говорила, были всего лишь способом защитить себя. Люди оскорбляли ее, настойчиво задавали вопросы, мол, как странно, что ее дочь не живет дома. Как я ей уже говорил, я не боюсь того, что говорят люди. Но было бы логично, если б такая маленькая девочка жила с родителями и сестрами.

Энграси смотрела на брата, но больше его не слушала. Внимательно понаблюдав за ним, она осознала нелепость всей ситуации. Безупречный костюм, внеурочный визит, речи, не свойственные человеку, которого Энграси знала так хорошо. Еще в детстве они были разными. Энграси, любительница поболтать и посмеяться, всегда готовая уткнуться носом в книгу и потом рассказать всем, о чем прочитала. Хуан, молчаливый и замкнутый, нетерпеливо ожидающий звонка, возвещающего об окончании уроков, чтобы бежать в пекарню, которая в конечном итоге перешла ему по наследству. Но они всегда любили друг друга, и, несмотря на то что Энграси была младше, она постоянно о нем заботилась. Она понимала, что инстинктивное желание защитить Хуана отчасти объяснялось тем, что ее брат был трудолюбивым, добрым и спокойным человеком, которому с детства предсказывали властную супругу.

Энграси снова посмотрела на брата — и увидела его в новом свете: марионеткой, исполняющей чужую пантомиму. Она не разговаривала с Росарией много лет. Они даже не смотрели друг на друга, когда случайно встречались на улице. В этом не было необходимости. Хотя со времен ее учебы на факультете психологии прошла тысяча лет, Энграси все еще помнила, как определить влияние невротической личности. Как она могла быть настолько глупа, чтобы не распознать в речах Хуана слова Росарии, ее самомнение, ее властность! Она, профессиональный психолог, недооценила воздействие этой токсичной женщины на психическое состояние ее близких…

Теперь Энграси все стало ясно как день: виктимность Хуана, его неуверенность в себе, склонность к самообвинению… Он воспринимал как дар небес тот факт, что его жена вдруг стала нормальна, что она ведет себя как любая другая женщина, супруга или мать. Более того, в ее поведении он видел чуть ли не признаки святости. Росария, жертва болезни, непонимания, собственных ужасных импульсов, за которые она не несет никакой ответственности. Мученица, страдающая больше кого-либо другого. Она переживает: ее разлучили с дочерью. А ведь она так старалась! Понимающая и смиренная мать — таков ее новый имидж. Она понимает, что другие ее ненавидят; но если она делает все, чтобы исправить положение дел, неужели другие тоже не могут пойти ей навстречу?

Лживая манипуляторша. Она прекрасно осознает, что не заслуживает прощения, и в то же время взывает к милосердию. Для Росарии это шанс показать, насколько волнует ее возвращение дочери, как она старается все сделать правильно. Мяч вины закинут на чужую крышу. Бедняжка Росария ничего не в силах поделать, только смиренно молить о прощении, и если кто-то не способен на милосердие, то исключительно из-за черствости собственного сердца. Как можно не посочувствовать больной матери, которая признает, что истязала ближнего, но в первую очередь саму себя? Классический синдром Мюнхгаузена. Мать причиняет страдания дочери, но именно она достойна жалости, сочувствия и заботы… Просто непостижимо, как эта женщина сумела свести с ума собственную семью и одновременно взойти прямиком к алтарю святости.

Энграси подняла руку и прижала к груди, пытаясь унять внезапный приступ тошноты. Внутри ее рос гнев. Казалось, некое живое существо сжимает ей легкие, мешая дышать. Ни слова об Амайе, ни единого упоминания о ее мучениях, об изгнании из родного дома двенадцатилетней девочки, которая почти три года лишний раз не выходила на улицу. Ни слова о ее страданиях, тоске или ужасе от того, что ее оскорбляют на улице посторонние люди… Энграси заметила, что у нее дрожат руки, убрала их со стола и спрятала на коленях. Нужно успокоиться. Хорошенько все обдумать. Поэтому она промолчала, глядя на брата.