Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 56)

Ортигоса выпрямился в шезлонге, сделал глубокий вдох и огляделся. Вокруг уже стояла полная темнота, а на сентябрьском небе мерцали звезды, обещая, что новый день будет ясным. Десять лет назад… Он никогда не забудет то время. Мануэль и Альваро жили вместе уже несколько лет, но когда в 2005 году вышел закон, разрешающий однополые браки, они выбрали дату и поженились на ближайшее Рождество. В декабре праздновали бы десятую годовщину.

— Рассказывай, — умоляющим тоном попросил писатель.

Лукас удрученно кивнул. Еще не произнесенные слова лежали на душе тяжким грузом, но пути назад не было: он ведь обещал больше не лгать.

— Старый маркиз предложил Альваро сделку. Не называя сына по имени, он сказал ему, что все эти годы следил за ним с помощью сотрудников детективного агентства и в курсе, какой образ жизни ведет его отпрыск, осведомлен о каждом его шаге и до сих пор позволял ему делать то, что душе угодно. Старший де Давила даже намекнул, что знает о твоем существовании, но все это не имеет никакого значения. Он заявил: «Никто не безгрешен, в том числе и я: увлекаюсь азартными играми, провожу время с женщинами… Мужчина должен выпускать пар». Альваро не мог поверить своим ушам. Маркиз продолжал: «Я болен. Рак погубит меня небыстро, но рано или поздно я умру. И когда это случится, кто-то должен будет заниматься семейными делами и бизнесом вместо меня. Твои братья — недотепы, а если я сделаю наследницей супругу, все кончится тем, что она завещает наше состояние церкви». Старик отметил, что всегда восхищался смелостью Альваро, хотя отношения у них не складывались еще с тех пор, когда сын был маленьким, слишком уж они разные. А также добавил, что мать никогда не простит своему отпрыску его «порок», да и самому маркизу было сложно принять его, но он понимает, что у всех свои слабости. В тот момент твой муж решил, что его отец, человек другого поколения, воспитанный иначе, готов признать — насколько он вообще на это способен, — что ошибался. Между тем старик продолжал: «Альваро, ты должен вернуться домой. Я немедленно введу тебя в курс дел и составлю завещание, сделав тебя наследником, вот только титул ты получишь после моей смерти. Скоро я уже буду не в силах всем заправлять и хотел бы умереть, зная, что состояние в надежных руках и ты будешь отстаивать интересы нашей семьи. Ты — единственный подходящий кандидат и защитишь фамильную честь любой ценой. Возвращайся домой, женись на девушке достойного происхождения и соблюдай приличия. В нашей среде браки по расчету — дело обычное. Я обручился с твоей матерью, потому что так решили наши родители. И это лучший пример того, что подобная сделка может стать выгодной для обеих сторон. А чтобы выпускать пар, будешь сбегать в Мадрид. — Лукас замолчал, не отрывая взгляда от писателя, сознавая, что сказанное непросто принять, ища в его глазах признаки понимания. — Мануэль, я уже говорил, что ты ошибаешься: Альваро стыдился не тебя, а своих родных. Поначалу он решил, что произошло чудо и его примут таким, какой он есть, но в итоге ощутил всю глубину ненависти своего отца, почувствовал себя лишним. Альваро поднялся со стула, посмотрел прямо в глаза старому маркизу и сказал: «Итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое»[27].

— Эту фразу сказал дьявол Иисусу, когда искушал его всеми сокровищами мира, — прошептал Ортигоса.

Лукас энергично закивал. Он явно гордился Альваро и повторял его слова дерзко и непокорно, подражая своему другу.

— Старший де Давила ничего не ответил и отвел глаза, покачивая головой и выражая крайнее презрение. Что было дальше — ты знаешь. Альваро вернулся в Мадрид, и вы поженились. На протяжении многих лет он не поддерживал никаких контактов с родными, будучи уверен, что, отказавшись повиноваться отцу и принять его предложение, положил конец своим отношениям с семьей. И был потрясен, когда после смерти старого маркиза с ним связался Гриньян и сообщил, что, согласно завещанию, все унаследовал Альваро.

— Он все-таки принял предложение, — прошептал писатель. К горлу вдруг подкатила тошнота.

— Полагаю, у него не было выбора. Ведь отец не кривил душой, говоря об остальных своих сыновьях. Даже если твой муж сомневался, смерть Франа все усложнила. Правда, похоже, Альваро загнали в тупик. Но даже если и так, получилось ровным счетом наоборот: настоящая его жизнь была в Мадриде, а другая, тайная, — здесь.

— Но почему, Лукас? В твоем рассказе Альваро выглядит героем: отвергнутый сын, решивший жить как хочет, отказавшийся от состояния ради любимого человека… Но почему он ничего мне не рассказал? Почему скрывал мое существование от родных после смерти отца? Чтобы пощадить чувства матери и брата? Я тебя умоляю, на дворе двадцать первый век! Неужели мое появление через три года при столь трагичных обстоятельствах стало для них менее травматичным?

Священник грустно смотрел на писателя. Было ясно, что он отдал бы что угодно, чтобы дать ответ на этот вопрос.

Ортигоса обреченно вздохнул. Вино ударило ему в голову и несколько притупило эмоции, которые обычно ослепляли и мешали мыслить логично.

— Мать Альваро сказала, что старый маркиз выбрал его из-за врожденной склонности к жесткости и уверенности, что старший сын пойдет на все, чтобы защитить семью. Она даже добавила, что он уже поступал так раньше. Отец моего мужа выразился почти так же: что тот пойдет на все ради близких. Почему родители Альваро так в этом уверены, Лукас? Старуха сказала, что они не ошиблись с выбором. Что это значит? Какая черта характера побудила старого маркиза назначить преемником именно старшего сына, невзирая на его неповиновение?

Священник упрямо замотал головой:

— Мануэль, не обращай внимания на эти слова, они ничего не значат. Старуха так сказала, чтобы тебя задеть.

Писатель был в этом уверен. Как и в том, что маркиза говорила правду.

Сзади тихо подошел Даниэль.

— На сегодня мы закончили. Работники уже уходят, завтра мы примемся за дело очень рано. — Он заметил пустые бутылки на столе и добавил: — Могу оставить ключ, чтобы вы еще посидели здесь какое-то время. Но будет лучше, если я развезу вас по домам.

— Пожалуй, стоит согласиться. — Мануэль с трудом поднялся на ноги и улыбнулся Лукасу и Кофейку, который зевнул, встряхнулся и потянулся.

Феизм[28]

Яркий утренний свет проникал даже сквозь закрытые веки, и Мануэль пожалел, что с вечера не закрыл деревянные ставни. Но утро оказалось пасмурным, а в стекла стучал дождь. Солнце робко выглядывало из-за облаков, чтобы осветить, словно лучом прожектора, то дерево, то здание, будто декорации в экспериментальном театре.

Ортигоса не мог понять, который час, хотя предполагал, что еще рано. Очередное утро очередного дня. Писатель вдруг осознал, что система измерения времени для него изменилась, словно он пользовался календарем, где все страницы пустые. Растерянность и ощущение беспомощности, охватившие Мануэля поначалу, сменились спокойствием, готовностью принять судьбу и пониманием, что теперь ничто не имеет значения. Уйдя из жизни, Альваро стер различия между одним днем и другим. Смирившись с этим, Ортигоса ощутил умиротворение, признал, что в его жизни появилась пустота, и впустил ее, чтобы уберечь свою душу и не позволить ей развалиться на куски.

Стук капель и мирное сопение собаки успокаивали. Кофеёк прижался к ноге писателя, и тот чувствовал, как мерно вздымается грудь песика. Мануэль приподнялся на локтях и с удивлением обнаружил, что ставни — не единственное его упущение. Он лежал прямо поверх смятого покрывала и полностью одетый. Ортигоса потянулся и погладил собаку.

— Спасибо, что довел меня до дома, дружок.

Кофеёк приоткрыл глаза и взглянул на хозяина, затем зевнул.

— Это был ты, не иначе, потому что я ничего не помню.

Вместо ответа пес спрыгнул с кровати, направился к двери и сел около нее, намекая, что не прочь отправиться на прогулку. Лежащий на тумбочке мобильник громко завибрировал. Писатель снял трубку и услышал не терпящий возражений тон Ногейры.

— Я скоро буду в отеле. Спускайтесь, у нас много дел.

Мануэль молча отнял телефон от уха и посмотрел на экран: на часах было девять утра. Он озадаченно взглянул на терпеливо ждущего у двери пса, затем снова на сотовый.

— Я не помню, чтобы мы договаривались…

— А мы и не договаривались. Есть новости.

Ортигоса изучил свое отражение в зеркале. Нужно принять душ, побриться и переодеться.

— Слушайте, Ногейра, я немного задержусь. Хозяин отеля держит кур, попросите его приготовить яичницу с колбасой. И пусть запишет на мой счет.

Лейтенант не стал возражать.

— Ладно, только не копайтесь.

Писатель снова взглянул на Кофейка, который не отходил от своего поста, и добавил, пока гвардеец не успел повесить трубку:

— Собаке нужно на улицу. Выходите из машины и откройте дверь бара, пес сам найдет дорогу.

Мануэль отключился, пока Ногейра не успел начать протестовать, улыбнулся и выпустил пса из номера.

Лейтенант сидел у окна, не торопясь потягивал кофе и ел кекс. Стоящая рядом тарелка со следами жира свидетельствовала о том, что гвардеец последовал совету Ортигосы. Мануэль не стал завтракать, быстро выпил кофе и, выходя из отеля, улыбнулся, увидев, что Ногейра взял нетронутое печенье, которое подали вместе с напитком. Писатель поднял глаза к небу, дожидаясь, пока лейтенант зажжет неизменную сигарету, и, наслаждаясь мерным ритмом дождя, вспомнил, как рассматривал вчера вечером россыпь звезд, обещавших ясный день.