Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 54)

Ортигоса наблюдал, как рабочие составляли ящики один на другой, по пять штук. Даниэль записывал вес и фамилию фермера в приходном журнале, а копию квитанции отдавал виноградарю — и так пока не взвесят весь его урожай. После этого работники заносили ящики внутрь и вываливали ягоды на металлический стол, у которого стояли четверо мужчин — в том числе и Лукас — с закатанными по локоть рукавами. Они выбирали из винограда листья, ветки, комочки грязи и камушки. За их работой следил энолог из института, занимающегося вопросами подтверждения региона происхождения продукции, и вносил данные о сортах в каталог. Сначала писатель просто наблюдал за процессом. Но скоро ему захотелось включиться, стать частью этого ритмичного потока и присоединиться к группе мужчин, радующихся обильному урожаю, ощущая под пальцами упругие, полные сока ягоды.

Мануэль закатал рукава и направился к столу. Даниэль, который стоял у весов и поглядывал в его сторону, велел одному из людей принести писателю халат, в котором Ортигоса стал похож на хирурга, готовящегося к операции. Работа оказалась непростой. Весь вечер Мануэль помогал сгружать виноград в пресс. Напоенный солнцем и горными туманами сок стекал в чаны для охлаждения.

Когда они закончили с последней партией, солнце уже село. Урожай был отличным, и писатель ощутил ликование, а по телу разлилось какое-то особенное тепло. Ортигоса помахал Лукасу. Тот, по-прежнему с закатанными рукавами, помогал одному из работников собирать оставшийся от ягод жмых, чтобы затем поместить в дробилку и использовать для производства спирта или удобрений. Они вышли из давильни и переместились в соседнее помещение, где было темно. Нависший над обрывом балкон притягивал как магнит. Сентябрьский день быстро угасал. Еще раздавались отголоски ушедшего лета, но Мануэль полагал, что скоро исчезнут и они.

Из соседнего зала доносились голоса, смех и шипящие звуки: работники ошпаривали чаны горячей водой. В воздухе стоял туман от испарений и ароматно пахло виноградом, а под потолком собралось целое белое облако.

Писатель на ощупь пробирался вдоль стены в поисках выключателя, улыбаясь и слыша, как стучат по полу лапки Кофейка. Он снова начал ощущать вкус жизни, и главным образом благодаря этому месту. После посещения безликой комнаты Альваро и прохладного расставания с рассердившейся на него Элисой Ортигоса приехал на винодельню грустным и измученным. Реакция девушки его задела, и сразу вспомнилась фраза Вороны: «Ас Грилейрас никогда не станет вашим домом, а живущие здесь люди — вашими родственниками». Эти слова звучали как приговор, и Мануэль понял, что ему больно не из-за поведения Элисы, а из-за пустоты, которую он ощущал без прикосновения маленьких ручек Самуэля, обвивавших его шею словно упругие виноградные лозы, без веселых пронзительных криков, улыбки, обнажающей ряд ровных белых зубов, рассыпающегося сотней бусинок смеха.

Все сказанное старухой глубоко ранило писателя, хотя он понимал, что она намеренно наполняла каждое слово ядом, чтобы посильнее задеть. Маркиза наверняка не один день готовилась к этой беседе и тщательно продумала встречу. Речь ее казалась заранее выученной и отрепетированной. А неприятного вида сиделка, словно верноподданная, поддакивала каждому слову старой ведьмы, у которой, похоже, вместо сердца черная дыра, где ее обладательница годами любовно выращивает жестокость и злобу. Ортигоса оказался невольным зрителем поставленного в удачный момент спектакля, который все остальные, должно быть, уже видели. Он прекрасно понимал, что если примет близко к сердцу слова Вороны, та победит, а этого никак нельзя было допускать. Ведь именно такую цель и преследовала старуха: по капле вливать в него отраву, пока доза не станет смертельной, заманить его, как цветок-хищник привлекает пчелу, чтобы потом плотно сомкнуть лепестки и обречь насекомое на погибель.

Мануэль понимал, почему Сесилия де Давила так поступила: злобные слова и явная неприязнь тщательно маскировали обиду, непреложную истину, которая действовала как яд. Маркиза была умна и знала, что правда ранит больнее всего. Ее отповедь в конечном итоге имела лишь одну цель: обеспечить свое финансовое благосостояние. Старуха осознавала, что одна лишь ненависть не будет иметь столь разрушительный эффект без откровенности и прямоты. Всего одна короткая встреча с Вороной — и писатель вернулся с кровоточащими ранами. В его организм проник самый страшный из всех вирусов: неприкрытая правда.

Ортигоса налил в бокалы вино и протянул один из них священнику, указав на стоящие на террасе шезлонги. Лукас с улыбкой принял приглашение. Некоторое время они молча сидели рядом, наблюдая за тем, как на холмы быстро спускаются сумерки, а тени становятся длиннее, поглощая солнечный свет, который убывал, как и ароматная жидкость в бокалах мужчин.

Священник наконец нарушил молчание:

— Знаешь, с тех пор как всем начал заправлять Альваро, я каждый год хотя бы раз приезжал на винодельню, чтобы помочь с урожаем. И, покончив с делами, мы всегда сидели здесь, на террасе, попивая вино.

Мануэль посмотрел вокруг, словно надеясь увидеть воочию картину, которую только что описал Лукас, и спросил:

— А зачем?

— Что зачем? — не понял его собеседник.

— Зачем священнику приезжать и помогать давить виноград?

Лукас задумался и улыбнулся:

— Думаю, здесь будет уместно процитировать святую Терезу Авильскую[26], которая как-то сказала, что Бога можно встретить и на кухне, среди горшков и кастрюль. Так почему бы ему не забрести и на винодельню? — Помолчав, священник добавил: — Господь может оказаться в любом месте. Но когда я приезжаю сюда и тружусь бок о бок с крестьянами, я всего лишь еще один работник. Я верю, что физический труд — фундаментальная характеристика, которая облагораживает человека. За чередой ежедневных дел мы часто забываем об этом, поэтому я наведываюсь сюда, чтобы вернуться к своим корням.

Они снова замолчали, и Ортигоса опять наполнил бокалы. Он понимал, о чем говорит собеседник: вино «Героика» объединяло в себе те поступки и добродетели, о которых люди не вспоминали в повседневной жизни. Винодельня словно стала своеобразным святилищем, где не было места слабости, страху и разрушающим силам, захватившим весь остальной мир. Здесь каждый мог примерить на себя плащ героя. Писатель посмотрел на Лукаса: тот умиротворенно улыбался, глядя куда-то вдаль. Мануэлю было жаль нарушать молчание.

— Я уже говорил по телефону, но хочу еще раз поблагодарить тебя за то, что пообщался с Элисой… и с Ногейрой.

Священник покачал головой, давая понять, что никакой особой заслуги в этом не видит.

— Я не предполагал, что вы с лейтенантом знакомы. — Ортигоса сделал паузу, чтобы привести мысли в порядок. — Точнее, в день похорон Альваро я понял, что вы уже встречались, но не думал, что у вас есть номера телефонов друг друга.

— «Знакомы» — громко сказано. Мы с Ногейрой пересеклись, когда умер Фран. Лейтенант появился в поместье одним из первых. Сначала приехала «Скорая», затем Гвардия. Меня вызвали, чтобы помолиться об усопшем. У меня остались неприятные впечатления от встречи с нашим общим знакомым. Не могу сказать, что он держался враждебно, но был холоден и груб. Не знаю почему, но мне он жутко не понравился, несмотря на то что проявил себя как профессионал.

— Понимаю, о чем ты говоришь, — ответил писатель, вспомнив насмешливую ухмылку лейтенанта.

— Когда я снова увидел Ногейру в поместье, то разыскал визитку с его контактами, как только вернулся домой. Он давал мне ее, когда допрашивал, на случай если я еще что-нибудь вспомню.

— И ты хранил ее три года?

Священник молчал.

— Ты хотел позвонить гвардейцу?

Лукас помотал головой, впрочем не очень убедительно.

Лицо Мануэля стало серьезным.

— Поэтому я и хотел с тобой поговорить. — Он сделал паузу. — Я знаю, что сказал тогда в храме, но теперь начал сомневаться.

«У него есть доказательства, что ты убийца», — эхом отдалось в голове писателя.

— Сомневаться? Но почему? Я думал, мы оба пришли к выводу, что в церковь входил не Альваро. Но даже если это был он, что тут странного? Хотел проведать брата. Согласны мы и в другом: твой муж не имеет отношения к тому, что случилось с Франом, а также к перемещению его тела, если предположения Ногейры верны. — Священник умолк и наблюдал за писателем. — Или я не прав?

Ортигоса сделал большой глоток вина.

— Теперь я уже не так уверен.

«У него есть доказательства, что ты убийца». Писатель сжал зубы, чтобы отогнать неприятные мысли.

Лукас озабоченно смотрел на него:

— Что это значит? Еще недавно ты думал иначе, а теперь твое мнение изменилось… Может, объяснишь почему? Мне казалось, мы решили ничего не скрывать друг от друга.

Мануэль медленно выдохнул, глядя вдаль. Уже совсем стемнело, и была видна лишь темно-синяя полоса в том месте, где на горизонте сливались земля и небо. Писатель повернулся к священнику.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что Альваро вместе с братом посещал бордель?

Лукас с мрачным видом кивнул.

— Я общался с одной из проституток. Оказалось, что они лишь создавали видимость, что занимаются сексом, чтобы Сантьяго остался доволен. Полагаю, нынешний маркиз весьма неодобрительно относится к однополой любви. Вероятно, он гомофоб. Каждый раз, когда я говорю «мой муж», Сантьяго аж перекашивает.