Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 39)
— Как странно видеть эти постройки, правда?
— Интересно, почему их не снесли?
— Полагаю, здесь совершенно другое отношение к таким вещам. Семь деревень, таких же больших, как Балесар, ушли под воду, и только после этого власти построили плотину. Когда я плыву вниз по течению, не могу отделаться от мысли, что подо мной крыши домов, часовни и церкви, древние кладбища и школы, виноградники и оливковые рощи, — задумчиво поведал Москера. — Ты не поверишь, поначалу я возненавидел это место. Прежде я работал на крупной винодельне в центре Испании, там все по-другому: полная механизация процесса, акцент на перевыполнение плана… Помнится, у меня были собственные представления о том, что и как нужно делать. — Даниэль улыбнулся, вспоминая о прошлых заблуждениях. — Старого маркиза производство вина не интересовало. Но три года назад Альваро начал масштабный проект, и теперь многие компании в нашей отрасли ориентируются на его опыт.
— Это он тебя нанял?
Москера кивнул, не отвлекаясь от управления катером.
— Альваро ничего не знал о производстве вина, но обладал врожденным чутьем и понимал, что представляет собой этот регион.
Мануэль скептически отнесся к этому замечанию, но промолчал.
— Теперь я уже знаю, что никуда отсюда не уеду. Но когда Альваро меня нанял, я совершенно не был в этом уверен. Ты будешь смеяться, но этот регион казался мне враждебным, старомодным и диким.
Писатель кивнул. У него возникло чувство, что управляющий читает его мысли, но Ортигоса снова ничего не сказал.
— Если б Альваро позволил, я бы сразу же все здесь поменял. Слава богу, этого не случилось. У него была четкая концепция: современная, но с опорой на историю. Это отражено и в названии нашего вина, и в связанном с ним образе героического народа. — Москера многозначительно посмотрел на Мануэля, но его ожидания не оправдались.
— Прости, Даниэль, я не совсем понимаю, о чем ты, — уклончиво ответил Ортигоса.
Это не охладило пыл управляющего винодельней.
— Производители вин этого региона восхваляют римское влияние или монахов, называя свою продукцию в честь местных обителей. Но Альваро сразу ясно дал понять, что хочет воздать должное усилиям работников, которые здесь трудятся, и их любви к своему делу.
— «Славные подвиги», — прошептал Мануэль, подаваясь вперед. — Сродни невыполнимым поручениям, которые выпали на долю Геракла…
Москера гордо кивнул и продолжил:
— «Славные подвиги» — это компания, которую Альваро создал для экспорта продукции. А наше вино называется «Героика» — в честь тех усилий, которые людям приходилось прикладывать веками, и в честь винограда, который растет в столь сложных условиях[19]. Честно говоря, я полагаю, что лучшего варианта и не придумаешь.
Писатель молча слушал Даниэля, разглядывая прекрасный пейзаж, но в душе у него было полное смятение. Ортигоса был потрясен. С одной стороны, в этих поступках он узнавал Альваро — его любовь к труду, гордость оттого, что работа приносит плоды. С другой стороны, приверженность традициям, о которой рассказывал управляющий, была Мануэлю в новинку, поэтому казалось, что Москера говорит о совершенно незнакомом человеке. Но еще больше писателя смущало то, что если бизнес шел прекрасно и все было ясно и понятно, почему Альваро с ним не поделился? Ортигоса считал, что их обоих ничего не связывает с прошлым. Багаж Мануэля был весьма скудным: сиротское детство, рак, несколько черно-белых фотографий со свадьбы родителей, на которых жених с невестой казались слишком серьезными, да воспоминание о том, как все собрались солнечным утром за завтраком и по очереди смеялись за столом. Впрочем, писатель не знал, было ли такое на самом деле или это игра воображения. А теперь вдруг оказалось, что у Альваро есть семья. И Мануэля волновало даже не то, примут ли его родственники мужа, — сама мысль о принадлежности к этому роду казалась ему оскорбительной. Но больше всего писателя возмущало то, что партнер исключил его из жизни. «Он хотел тебя защитить», — сказала Мей. Но от чего, интересно?
Щенок оставил свое место на носу и направился в сторону мужчин.
— Уже скоро, Кофеёк, почти приехали, — сказал управляющий.
Он снизил обороты двигателя, который теперь работал на малом ходу. Катер по инерции плыл к берегу. Пирс представлял собой уложенные рядком плиты, возвышающиеся над водой примерно на метр. Около причальной тумбы торчал толстый шест, к которому Даниэль привязал канат. Между молом и бортом лодки неистово бились волны, словно аплодируя путникам. Мануэль молча взирал на раскинувшийся перед ним очередной пейзаж. Легкий ветерок ласкал листья, скрипел швартов, уставшие от жары и почувствовавшие приближение вечерней прохлады птицы издавали робкие трели.
Ортигоса надел толстые носки и резиновые сапоги, которые дал ему Даниэль, бросая настороженные взгляды на крутой берег. К воде вела напоминавшая щербатую молнию лестница с узкими ступенями разной высоты. На них и ногу-то страшно было поставить.
Управляющий взобрался на пирс и протянул Мануэлю руку. Тот повернулся к псу, который нерешительно сновал по палубе, и произнес:
— Давай, дружок!
Кофеёк подошел поближе, искоса глядя на Мануэля и высунув язык. Писатель поднял крепкое и на удивление тяжелое тельце и поставил песика на причал, затем взял протянутую руку Даниэля и не без труда вылез на берег сам. Площадка оказалась достаточно широкой, чтобы вместить двух стоящих людей. Москера повернулся к холму.
— Поднимайся потихоньку; ставь одну ногу, потом другую. Если почувствуешь, что теряешь равновесие, наклонись вперед. Не волнуйся, ты не упадешь.
Ортигоса не был так в этом уверен, но двинулся за провожатым. Кофеёк уже успел их опередить. Несмотря на проблемы с задними лапами, он с легкостью преодолевал неровную лестницу. Ступени словно нарочно сделали совершенно разных размеров. Мануэль понял, что главную сложность составляла не их узость — он мог поставить лишь носок ноги, — а крайне хаотичное расположение и огромные перепады по высоте, которые сыграли с ним злую шутку: то писатель искал опору там, где ее не было, то спотыкался.
Ортигоса с трудом продвигался вперед, не отрывая взгляда от лестницы и чувствуя себя неуклюжим городским жителем. Он жалел, что согласился на эту авантюру. В кармане зазвонил мобильный телефон, и этот звук показался настолько неуместным, словно прорвавшимся из другой жизни, что Мануэль даже покраснел, как будто нарушил тишину во время приема в королевском дворце.
Сотовый замолчал, и писатель успокоился. Сверху раздался пронзительный и веселый лай Кофейка, который праздновал свое восхождение на холм.
Даниэль взял правее. Ортигоса последовал его примеру, выбрался на уступ шириной более метра и повернулся к реке. Находившиеся ниже террасы, выглядевшие с реки идеально ровными линиями, теперь открыли свои изогнутые, повторяющие рельеф горы очертания. То тут, то там из земли выступали каменные обломки. Внизу колыхались шапки виноградных листьев, оживающие на ветру и напоминающие зеленый океан. Где-то далеко мерцала темная лента реки, и течение колыхало привязанную к шесту лодку.
Вдруг послышались голоса и смех. Сквозь деревья Мануэль разглядел, как в излучение Миньо появилось странного вида судно, напоминавшее скорее большой деревянный ящик — из тех, в каких иногда привозят рыбу на рынок. В нем сидели три девушки, которым на вид нельзя было дать больше двадцати лет. Они со смехом вычерпывали из лодки воду пластиковыми ведерками — точно такими, как дети берут с собой на пляж, чтобы строить замки из песка.
— Это типичное судно региона, — объяснил Даниэль. — У него нет киля, похоже скорее на ящик. Его используют, чтобы перевозить виноград по реке.
— Похоже, у них проблемы, — ответил писатель, наблюдая за девушками.
— Да что ты! Эту штуку может полностью залить водой, но она не утонет. Вот только нужно следить, чтобы мотор не намок. Хотя пассажирки не выглядят обеспокоенными.
— Верно, — согласился Мануэль, снова услышав взрыв смеха.
— Я знаю этих девушек, они здесь выросли. Опасность им не грозит.
И все же, скорее чтобы успокоить Ортигосу, Даниэль сложил ладони рупором у рта и крикнул:
— Эй, в лодке! У вас все хорошо?
Пассажирки странного судна обернулись и принялись смеяться еще громче.
— Всё под контролем! — ответила одна из них. —
Ее подруги расхохотались совсем не на шутку, не переставая вычерпывать воду. Ортигоса и Москера наблюдали за лодкой, пока она не исчезла вдали. Шум и смех стихли.
Телефон Мануэля снова зазвонил, и на этот раз писателю удалось достать аппарат довольно быстро, чтобы увидеть на экране фамилию Ногейры. Ортигоса отключил звук, хотя и продолжал смотреть на экран, пока звонок не сбросился. Он проверил журнал и обнаружил, что предыдущий вызов тоже был от лейтенанта.
— Если хочешь, ответь, — предложил Даниэль.
— Нет. Ничего важного.
Мануэля не интересовало, зачем ему звонил гвардеец. Он свяжется с Ногейрой позже, а сейчас разговаривать не станет. И не только потому, что рядом управляющий. Ему не хотелось слышать голос лейтенанта здесь, в этом месте, где в воздухе только что звучал женский смех, а пес — теперь уже его пес — праздновал свое восхождение на холм. А Ногейра со своими постоянными подозрениями, пивом, шлюхами, большим животом, обручальным кольцом, скабрезными намеками, невыраженными упреками и постоянными требованиями… С ним Ортигоса пообщается позже, хотя он уже решил, что сегодня с гвардейцем встречаться не будет. Днем раньше, днем позже — какая разница? Пока у писателя нет желания видеть лейтенанта. Оправиться после вчерашнего Мануэлю помогли визит в храм, тарелка бульона, подвергавшаяся побоям собака, прогулка по реке и восхождение на холм. И он никому не позволит испортить этот день, в том числе и Ногейре.