Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 33)

Мануэль вошел в сакристию и увидел женщину, похожую как сестра на ту, что встретила его снаружи. Она сидела за небольшим столом и раскладывала бумаги, которые, несомненно, предназначались для воскресной службы.

— Добрый день! Я ищу… отца Лукаса, — обратился к ней писатель.

В соседней комнате послышался звук отодвигаемого стула, и в дверном проеме появился священник. Увидев Ортигосу, он улыбнулся и подошел, протягивая руку.

— Мануэль, как я рад, что ты решил навестить меня!

Писатель пожал его ладонь, но ничего не ответил.

Сидящая за столом женщина напоминала старомодную школьную учительницу. Это впечатление усиливал оценивающий взгляд, в котором смешивались укор и недоверие. Пытаясь сосредоточиться, она потерла лоб, не сводя глаз с Ортигосы.

— Зайдешь? — Лукас махнул рукой в сторону кабинета, откуда вышел, но, заметив, что Мануэль сомневается, продолжил: — Или прогуляемся и я покажу тебе свое хозяйство? Сегодня чудесный день.

Писатель молча повернулся и пошел к выходу. Священник на секунду задержался у алтаря и перекрестился, затем миновал группу молящихся и догнал своего гостя. Когда Ортигоса вышел из церкви, солнце показалось ему еще ярче, а воздух — еще свежее. Он сделал глубокий вдох, и они с Лукасом молча пошли вдоль стены храма.

— Мануэль, я и правда очень рад тебя видеть. Я надеялся, что ты приедешь, хотя и не был уверен. Не знал, то ли ты еще в Галисии, то ли уже уехал… Как ты?

— Хорошо. — Ответ последовал слишком уж быстро.

Лукас поджал губы и склонил голову набок. Писатель уже был знаком с такой реакцией — он наблюдал ее всякий раз, когда отвечал на вопрос о том, как себя чувствует. Он молчал, не желая продолжать беседу, хотя знал, что священник не отступит. После похорон Ортигоса понял, что Лукас по долгу службы считал себя обязанным не оставлять попытки проникнуть к нему в душу.

— Как тебе наш храм? — спросил священник, бросив взгляд на колокольню.

Мануэль улыбнулся: похоже, собеседник решил зайти с другого конца.

— Издалека кажется впечатляющим.

— А вблизи?

— Не знаю. — Писатель осторожно подбирал слова. — Он кажется несколько… Не пойми меня превратно — место вроде уютное, но вызывает смутную тревогу. Напоминает бывшую больницу, психиатрическую лечебницу или дом престарелых.

Лукас немного помолчал:

— Я понимаю, о чем ты. Это место много веков служило пристанищем для обездоленных. Церковь здесь соорудили не для того, чтобы восхвалять Господа, а чтобы избавиться от греха.

— От греха… — насмешливо пробормотал Мануэль. — Это правда, что здесь изгоняют бесов?

Священник повернулся к писателю, и тому пришлось сделать то же самое.

— Люди приходят сюда, чтобы облегчить разного рода страдания. Но ты же не за этим пришел, так ведь? — резко спросил Лукас.

Ортигоса пожалел о своем выпаде. Он медленно выдохнул, размышляя о том, почему вдруг начал нападать на этого человека. В памяти всплыли слова Элисы о Фране: «Мне казалось странным, что он предпочитает беседу со священником общению со мной». Да, возможно, дело в этом. Но Лукас не виноват.

Мануэль снова зашагал вперед, а священник, все еще чувствуя себя обиженным, несколько отстал. Писатель пытался привести мысли в порядок, прежде чем начинать разговор, но, направляясь сюда, он не придумал никакого плана. Заметил, что все еще держит в руке кусочек коры, и крепко сжал его, словно талисман на удачу. Он задумчиво колупал свою добычу ногтем, отрывая частичку за частичкой и слыша тихий звук ломающегося дерева, который отпечатался в его памяти с детства. Годами Мануэль не думал о нем и удивился, насколько живы в его душе эти звуки из прошлого.

Наконец священник не выдержал и заговорил:

— Послушай, Альваро был моим другом. Я буду оплакивать его уход из жизни до конца своих дней. Могу представить, как ты себя чувствуешь. Я рад, что ты приехал, но если хочешь задержаться здесь, перестань вести себя так, будто все знаешь лучше других, и прояви уважение. Многие люди любили Альваро. И если ты не знал об их существовании, это не умаляет ценности их чувств. Я не собирался тебе рассказывать, потому что не думаю, что ты это одобришь, но идея пригласить девятерых служителей церкви на похороны Альваро принадлежала Эрминии. Родственники уведомили меня и приходского священника, а маркиза велела провести скромную церемонию. Остальным служителям экономка заплатила из своего кармана. Каждый из них получил около пятидесяти евро. Эрминия хотела почтить память человека, которого любила как сына, и организовать достойную службу, чтобы родственники не похоронили его тихо и стыдливо. Именно она пригласила народ на прощальную службу и позаботилась о репутации Альваро, ведь в этих краях присутствие менее пяти священников на похоронах считается оскорблением для покойного.

Ошеломленный писатель взглянул на Лукаса.

— Да, Мануэль, эти примитивные традиции, которые тебя забавляют, — дань уважения, любовь в истинном своем проявлении. Именно из этих побуждений работники винодельни оплатили девять месс, которые мы провели в этом храме. Скажу тебе правду: заботу о благополучии человека даже после его смерти я считаю наивысшим свидетельством любви. Ты хороший человек — просто сейчас уязвлен и страдаешь. Но это не дает тебе права смеяться над нами. А теперь скажи, зачем ты приехал.

Писатель вздохнул и поджал губы, понимая, что получил по заслугам.

— Из-за Элисы.

— Элисы? — повторил священник. Он удивился и насторожился.

Ортигосе не хотелось раскрывать истинные причины, по которым он задержался в Галисии, но и врать Мануэль не желал. Он стыдился своих предположений и предпочел бы ответить искренне, однако для откровенности пока было рано.

— Вчера я поехал в Ас Грилейрас, чтобы навестить могилу Альваро. — Наполовину правда, наполовину ложь. — И встретил там мать Самуэля. Она одержима идеей, что ее жених не покончил жизнь самоубийством.

Лукас молча шел вперед и смотрел под ноги. Судя по всему, слова Ортигосы его ничуть не удивили. Писатель решил рискнуть и забросить еще наживку. Если священник готов обсуждать странные обстоятельства, окружавшие смерть Франа, возможно, удастся разговорить его и узнать что-то новое об Альваро. Все-таки Лукас — единственный, кто продолжал общаться с ним, если исключить деловые вопросы.

— Помнишь гвардейца, который ждал меня у ворот после похорон? Так вот, он тоже намекнул, что в расследовании гибели Франа были кое-какие неувязки.

Священник повернулся и посмотрел прямо в глаза писателю. Тот понял: Лукас прикидывает, что именно известно Мануэлю, и решил подбросить еще немного информации:

— Тот лейтенант объяснил мне, что допрашивал тебя, но ты ничего не сказал.

— Потому что это тайна…

— …исповеди, да, я знаю. А еще он утверждает: ты был уверен, что Фран не собирался покончить с собой.

— Я и сейчас в этом уверен.

— А если ты так думаешь и считаешь обстоятельства смерти младшего сына старого маркиза подозрительными, да к тому же видишь, как страдает Элиса, почему не расскажешь о том, что тебе известно?

— Потому что иногда лучше не говорить ничего, чем раскрыть лишь часть правды.

Мануэль почувствовал, как внутри закипает гнев. Его механизм самоконтроля работал на пределе.

— А скажи-ка, священник, со мной ты будешь откровенен или раскроешь лишь часть правды? Я не хочу тратить время впустую. Я уже устал от того, что все кругом врут: Альваро, его секретарь, Эрминия… Кроме того, ты прав, — писатель окинул взглядом пейзаж, — сегодня прекрасный день и я могу сделать миллион полезных вещей, а не наблюдать за тем, как мне вешают лапшу на уши.

Лукас несколько секунд мрачно смотрел на Ортигосу, а затем снова двинулся вперед. Мануэль понял, что повысил голос, и разозлился на себя. Он резко выдохнул и, ускорив шаг, догнал священника. Тот что-то говорил, но так тихо, что писателю пришлось подойти поближе, чтобы хоть что-то расслышать.

— Я не могу рассказать тебе о том, о чем Фран поведал мне на исповеди, — сказал Лукас, — но поделюсь тем, что видел, что чувствовал и какие выводы сделал.

Ортигоса молчал. Он понимал: любое его замечание может привести к тому, что священник передумает и больше не откроет рта.

— Я отпевал старого маркиза в церкви родового имения. Все родственники переживали, но каждый по-своему. Альваро стоял в первых рядах и был очень серьезен, осознавая груз ответственности, который унаследовал после смерти отца. Сантьяго тоже оплакивал покойного, но в иной манере: раздражался и злился, будто старик, скончавшись, очень его подвел. Я уже сталкивался с таким: дети часто думают, что родители всегда будут рядом, и реагируют на их смерть непредсказуемо; бывает, что и сердятся. Что же касается Франа… Если средний сын нуждался в отце, то младший его любил, и эту боль невозможно описать словами. Я заметил, что состояние Франа волновало всех — наверное, они понимали, сколь велика глубина его горя. После похорон юноша не захотел вернуться в дом и продолжал сидеть у могилы отца. Альваро сопровождал меня до дверей церкви и сказал, что очень озабочен состоянием брата. Я успокоил его, зная, что в такой ситуации страдания — норма. Это цена, которую мы платим за любовь. — Лукас искоса взглянул на Мануэля. — Я посоветовал Альваро позвонить мне, если он решит, что я могу чем-то помочь, но только если Фран будет готов общаться со мной. Часто люди мучаются, но категорично отказываются от помощи, руководствуясь предрассудками или боясь показаться слабыми. Ты это знаешь лучше, чем кто-либо другой. Фран позвонил мне поздно вечером, после десяти, и попросил приехать. Пока я добрался, был уже, наверное, двенадцатый час. Дверь церкви оказалась приоткрыта. Я толкнул ее и увидел младшего сына маркиза. Он сидел в первом ряду, а рядом лежал нетронутый бутерброд и стояла банка кока-колы. Горели свечи, остальное освещение было погашено. Фран попросил, чтобы я его исповедовал. И держался с достоинством: не как избалованный ребенок, а как мужчина. Он понимал, сколько огорчений принес родным, осознавал свои ошибки и был твердо намерен исправиться. Я отпустил ему грехи, Фран причастился. Когда мы вернулись к скамье, он улыбнулся и схватил бутерброд, сказав, что умирает с голоду. — Священник повернулся и посмотрел на писателя. — Понимаешь, что это значит? Младший сын маркиза воздерживался от пищи, готовясь к покаянию и причастию. Он не исповедовался уже много лет, но не забыл, каков путь к Богу. Человек, который так чтит веру, никогда не покончил бы жизнь самоубийством. Это сложно объяснить скептикам или стражам порядка, но поверь: Фран не стал бы совершать суицид.