Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 35)
— Мануэль, я знаю, такие вещи иногда трудно принять…
— Выслушай меня, черт возьми! Я делюсь не своими предположениями, а версией, которую выдвинула Гвардия. В противном случае меня бы уже давно здесь не было.
Священник заговорил — не торопясь и набравшись терпения, словно успокаивал ребенка:
— Когда нам сообщили печальную новость, я поехал вместе с Сантьяго в больницу. При нас констатировали смерть Альваро. Гвардеец сообщил, что тот попал в ДТП: вылетел с дороги на прямом участке трассы, других автомобилей поблизости не было. Мануэль, это несчастный случай.
— Ну разумеется. А Фран покончил с собой, несмотря на рану на голове и царапины на носках ботинок. Церковь закрыта, ключ не нашли, хотя парень не мог держаться на ногах… Ты не думаешь, что во всем, что касается членов этой семьи, между официальной версией и правдой лежит огромная пропасть?
Лукас побледнел.
— Я не знал об этом… — Он набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул. — А что случилось с Альваро, по мнению Гвардии?
Мануэлю хотелось рассказать обо всем, включая то, что Гвардию в данном случае представляет судмедэксперт, которой велели не проводить вскрытие, лейтенант-пенсионер да он сам. Писатель горел желанием поделиться подробностями и обсудить все, что его тревожит. Но он дал слово Офелии и Ногейре, что не будет упоминать об их участии. Ортигоса понимал, что доверие — палка о двух концах и священник расскажет немногое (или вообще ничего), если не будет рассчитывать на взаимную откровенность. И в то же время полагал, что раскрывать карты полностью пока рано.
— Не знаю. Как раз это я и пытаюсь выяснить. Я даже не уверен, что могу доверять тебе. Возможно, наша беседа — моя серьезная ошибка.
Фотография мальчика со спокойным взглядом, лежащая во внутреннем кармане пиджака, вдруг напомнила о себе, словно живая. Писатель прижал руку к груди, как будто внезапно испытал резкую боль. Лукас смотрел ему прямо в глаза.
— Ты можешь мне доверять.
Ортигоса немного помолчал:
— Я уже это делаю. Но чтобы полностью открыться, иногда требуется время. Ты сам только что сказал.
— Если я чем-то могу помочь, обращайся. Не хочу оставаться в стороне.
Мануэль кивнул:
— Мне нужно подумать. Сейчас я в замешательстве. Если кто-то узнает о нашем разговоре, у меня могут быть большие проблемы.
— Во что ты вляпался?
— Лучше спроси, во что вляпался Альваро, — раздраженно ответил писатель.
— Уверен, он не сделал ничего плохого.
— Ты уверен? Как ты можешь быть уверен? — Ортигоса повысил голос. — Думаешь, тебе все известно? А ты знаешь, что в момент смерти на пальце Альваро не было обручального кольца? И что он вместе с братом имел обыкновение посещать бордель? — Мануэль вспомнил рассказ Мей и фразу: «У него есть доказательства, что ты убийца». Ее произнес человек, который звонил из телефона-автомата и думал, что разговаривает с Альваро.
Лукас зажмурился и закрыл лицо руками. Писатель продолжал наседать:
— Да, мой муж-гомосексуал, как оказалось, любил посещать шлюх и даже отдыхал с одной и той же девкой. Что ты на это скажешь? Все так же будешь его защищать? Глядя мне в глаза, заявишь, что Альваро никогда не врал? — Ортигоса уже кричал, его трясло от злости, а слезы жгли глаза. Он отвернулся от священника и отошел на пару шагов. Никто не должен видеть, как он плачет.
Лукас отнял руки от лица — он был потрясен. Прошептал:
— Я ничего не знал.
— Какая разница, — горько ответил писатель. — Даже будь ты в курсе, то ничего не сказал бы мне, правда?
— Мануэль, — сказал Лукас, подойдя ближе, — я уверен лишь в том, что тот Альваро, с которым я провел рядом столько времени, был хорошим человеком. Возможно, у его поступков есть причина…
Ортигоса упрямо замотал головой, не сводя взгляда с окружающего пейзажа, который расплывался перед глазами.
— Вижу, ты ничего не хочешь слышать, но я понимаю, что ты чувствуешь. Равнодушие, оцепенение, притворное спокойствие, депрессия, бессонница, постоянная вялость, приступы раздражения или ярости — это вполне нормальные вещи. — Священник положил руку на плечо Мануэлю.
Тот сбросил ее, резко развернувшись к Лукасу.
— Не морочь мне голову своими дешевыми психологическими приемами. Я не собираюсь слушать, как какой-то экзорцист, окончивший семинарию, увещевает, что злиться нормально. Разумеется, я взбешен. Причем до такой степени, что удивляюсь, как меня еще не разорвало. Но больше всего меня раздражает постоянная ложь. Это отвратительно! Как мне не впадать в ярость, если на каждом шагу я натыкаюсь на новые доказательства того, что человек, которого я вроде бы хорошо знал, вдруг превратился в незнакомца? Успешный бизнесмен, аристократ, из семьи рьяных католиков, любитель шлюх… Как мне не злиться, если каждый день, просыпаясь, я боюсь вляпаться в новую кучу дерьма? Я уже не могу попросить объяснений у Альваро и должен в одиночку тащить постыдный груз. А что хуже всего, он оставил свое мерзопакостное наследство мне. Будто я выиграл в лотерею или получаю компенсацию за унижения.
Боль и обида, которые так долго терзали писателя, излились потоком язвительных и желчных слов. Охваченный слепой яростью, он больше не мог сдерживаться. Никогда еще Мануэль не испытывал подобных эмоций, которые одновременно иссушали его и придавали сил. Он замолчал, все еще дрожа и стиснув зубы так, что свело челюсти. Он потерял контроль над собой. Пора убираться отсюда.
— Священник, ты и правда хочешь мне помочь? — устало спросил Ортигоса, не питая особой надежды.
— Чем только смогу, — спокойно ответил Лукас.
— Только больше никакой лжи и недомолвок. — И Мануэль двинулся к выходу.
— Даю слово, — донеслось ему в спину.
Он шел не оглядываясь и чувствовал на себя взгляд священника, пока не завернул за угол, к лестнице. Замедлив шаг, спустился к растущим у ее подножия платанам. «Нет, так нельзя», — вспомнил Мануэль собственные слова. Вид величественно возвышающихся деревьев несколько успокоил его. Он нырнул в отбрасываемую кронами тень, словно раненое животное, ищущее убежище, и глубоко вздохнул, пытаясь восстановить душевное равновесие. Воздух пах вчерашним дождем, сеном и древесиной. Мануэль понимал, что внутренний голос прав: хватит заниматься саморазрушением. Каждый мускул его тела болел, обессиленный постоянной борьбой и моральным истощением. Мей, Ногейра, Лукас… Писатель огляделся в надежде обрести спасение. Выцветшая и заржавевшая вывеска бара в дальнем конце улицы одновременно и манила, и отталкивала его. Не в силах сопротивляться, Ортигоса решил поддаться желанию и пошел по направлению к заведению, мечтая о желанной передышке.
За стойкой он увидел двух мужчин. Тот, что постарше, резал хлеб и сыр и оживленно болтал на галисийском с парочкой местных жителей, которых Мануэль заметил у входа, когда приехал. К ним присоединились еще двое посетителей; все они пили вино из белых фарфоровых чашек. Бар занимал помещение площадью не более двадцати квадратных метров, и из мебели здесь была лишь пара столиков по обе стороны от входа и штук шесть стульев. Одна дверь вела в туалет, о чем гласил прикрепленный к ней листок бумаги с надписью от руки; другая, за баром, — в кухню, откуда можно было попасть в жилую часть дома. В кухне хозяйничала женщина примерно того же возраста, что и мужчина за баром, и в полуоткрытую дверь были видны лишь массивный деревянный стол и старомодные занавески на окне. За стойкой не было привычных рядов бутылок. На полке, которая больше подходила для гаража, стояли белые чашки и кувшины, семейные фотографии в разномастных рамках, навевающий грустные мысли календарь похоронного бюро и доска, где было указано, что сегодня в меню бульон, что подтверждали доносящиеся с плиты ароматы. Контраст между безупречно чистой кухней и небрежно обставленным помещением бара наводил на мысль, что муж и жена разграничили зоны ответственности.
Мануэль указал подбородком на чашки с вином, которые держали посетители.
— Можно мне то же самое?
Мужчина помоложе наполнил чашку, а тот, что постарше, положил на тарелку ломти хлеба и сыр и подвинул угощение к писателю, не говоря ни слова. Ортигоса потягивал напиток и закусывал сыром — очень нежным, но с на удивление сильным запахом. Он съел все, понял, что голоден, и заказал еще вина.
Посетители оживленно болтали, периодически раздавался смех. Прислушавшись, Мануэль разобрал кое-что из галисийского диалекта, но быстро потерял интерес. Ему было видно хлопочущую на кухне хозяйку, а пожилой мужчина, который стоял, опершись о стойку с видом крестного отца, принимающего у себя друзей, видимо, приходился ей мужем. Похоже, владельцы заведения не имели привычки лезть гостям в душу, и писателя это вполне устраивало. Бушевавшие внутри эмоции постепенно улеглись, и к Ортигосе вернулось самообладание. Он посмотрел на свои ладони, проверяя, не дрожат ли после налетевшей на него эмоциональной бури, и увидел коричнево-желтые следы на ногтях большого и указательного пальцев: следы того, что он нервно теребил кусок коры платана, отколупывая от нее маленькие кусочки. Из прежнего опыта Мануэль знал, что отмывать и оттирать руки бесполезно — пятна останутся на пальцах еще на несколько дней.
— Можно мне немного бульона? — спросил писатель.