Долли Олдертон – Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (страница 27)
В попытках найти путь домой, я наткнулась на «Старбакс» и вспомнила, что они оставляют кувшины с молоком рядом с пакетиками с сахаром. Я попросила парня за прилавком дать мне бумажный стаканчик, налила в него молока и стала медленно потягивать его, сидя за столом.
– С тобой все в порядке, дорогая? – спросила женщина среднего возраста. – Ты выглядишь как… – Она оглядела меня, с кругами под глазами от туши и со стаканом молока в руках. – Как бездомный котенок.
– Я в порядке, – ответила я, впервые в жизни чувствуя себя настолько не в порядке.
Пару часов я бродила кругами по району, пока наконец не увидела знакомые дома. Я зашла в квартиру Алекс, достала свой телефон и свернулась под одеялом с ее котами, в надежде пережить так остаток своего отпуска. У меня не было денег на сэндвич, не говоря уже о ранних билетах домой. И я не думала, что вообще хочу возвращаться домой, – я оказалась в ловушке между двумя городами, в которых не хотела находиться. Я не могла попросить Фэйрли о помощи, потому что моя поддержка была ей гораздо важнее, чем мне ее. Я не могла позвонить родителям, потому что не выдержала бы их переживаний и еще потому что десять лет назад вышла из того возраста, когда родителям можно было вытаскивать меня из передряг. Вместо этого я позвонила Октавии, которая оказалась ко мне невероятно добра. Она отвела меня поесть димсамов, держала за руку, пока я говорила, обняла меня и одолжила денег.
На следующий день я отправилась на трехчасовом автобусе в Катскилл, маленький городок на севере штата Нью-Йорк. Мы с Фэйрли уже оплатили проживание, поэтому я решила, что воспользуюсь возможностью сменить обстановку и ощутить тишину и красоту открытого неба.
Я приехала утром, кинула свои вещи и отправилась в длинную пешую прогулку, чтобы очистить голову от мыслей. К тому времени, как после полудня я вернулась в номер, налюбовавшись красотой гор и заметив настоящего черного медведя, я почувствовала себя намного умиротвореннее.
Вечером я отправилась в город, чтобы поесть жареного сыра в местной кафешке. Я наслаждалась его хрустом и теплотой и слушала болтовню местных. Вернувшись домой, обнаружила, что рядом с моей хижиной развели костер. Я взяла из своей комнаты плед и уселась у огня поглядеть на звезды. Впервые со времени моего приезда в Нью-Йорк я могла свободно дышать.
Когда я вернулась в комнату, то увидела новое сообщение в Тиндере – запоздалый ответ на мои пьяные сообщения всем подряд двумя ночами ранее. Его звали Адам – двадцатишестилетний парень с идеальной американской улыбкой, бруклинской бородой и хвостиком на голове.
– Здравствуйте, леди, – написал он. – Извините за то, что не ответил раньше. Как дела?
– Зря ты не ответил раньше, – сказала я. – Я бы могла пойти на свидание с тобой, вместо того чтобы едва не оказаться в принудительном тройничке с двумя французами.
– Ого, жесть, – написал он. – В Нью-Йорке бывает хреново. А сейчас ты как?
– Ненавижу его, – ответила я. – Эту ночь я проведу в Катскилле, долгожданная передышка.
– Сколько ты еще тут пробудешь, прежде чем вернешься домой?
– Три долгих дня. Я вернусь в город завтра ранним вечером.
– Заходи, когда вернешься, – сказал он. – Я не буду втягивать тебя в тройнички, обещаю. Можем просто по-дружески поболтать, если захочешь.
Друг. Может, мне и нужен был друг.
На следующий день, после долгих прогулок и заплывов, я снова села в автобус и отправилась на Манхэттен. Там я пересела на метро до Бруклина и оказалась у двери квартиры Адама.
– Привет, – сказал он, открыв входную дверь; его глаза светились из-под роговых очков, а руки распростерлись для объятия. – Рад тебя видеть. Добро пожаловать в город, который ты ненавидишь.
– Спасибо, – сказала я, проваливаясь к нему в объятия и вдыхая аромат его свежей фланелевой рубашки.
– Я сделаю так, что ты его полюбишь.
Адам показал мне свою квартиру и открыл бутылку вина. Мы болтали несколько часов; рассказывали друг другу все свои истории – о нашей любимой музыке, наших любимых фильмах, наших друзьях и семьях, нашей работе. Он был честным, с горящими глазами, с густыми волосами и страстью к жизни: как раз то, что мне было нужно. К середине вечера мы уже целовались. К полуночи я лежала на его кровати, прижавшись лицом к его лицу. Его чуткость, открытое сердце и нежность заставили меня раскрыться. Я рассказала ему все, ничего не ожидая взамен. Рассказала о том, как мне разбили сердце пару лет назад. Рассказала, как годами голодала и обжиралась в попытке достичь хоть какой-то видимости контроля. Рассказала, как однажды влюбилась и не смогла выдержать этой близости и зависимости. Рассказала, как все мои подруги, одна за одной, покидали меня ради любви. Рассказала о своей тревожности; о том, что не могу стоять рядом с окнами, потому что ощущаю себя в секунде от свободного падения. Рассказала о сестре моей лучшей подруги, которая выросла на моих глазах, а сейчас лежала в больнице и, может быть, умирала. Рассказала о своей самонадеянности и о том, как не смогла позвонить кому-то и попросить о помощи. Рассказала, с какой легкостью я обычно закапывала проблемы в хаотических обломках алкоголя, еды и секса. Я нашла нужные слова для этого, только когда встретила идеального незнакомца. Я смогла рассказать свою историю только в эфемерном царстве безответственности.
– Ты так печальна, – сказал он, погладив меня по щеке.
Я закрыла глаза, стараясь остановить слезы.
– Я так потеряна, – ответила я.
– Но я тебя нашел, – сказал он, прижимая меня к себе.
Мне так захотелось ему поверить, что на секунду я поверила.
– Я хочу кое-что сказать, хоть в этом и нет смысла, – сказал он, поцеловав меня в голову.
– Что?
– Я люблю тебя, – выдохнул он. – Я не хочу, чтобы ты думала, что я сумасшедший или опасный, как тот чувак-француз, и я понимаю, что это невозможно, потому что я знаю тебя… – он взглянул на часы. – Всего шесть часов. Но мне кажется, я могу полюбить тебя. Я бы хотел полюбить. Черт, да я уже люблю.
– Я тоже тебя люблю, – услышала я свой голос.
В тот же миг, как эти слова слетели у меня с языка, я осознала, насколько нелепо они звучат. Но я знала, что говорю это не ему; я обращалась к кому-то или чему-то другому. Может быть, к надежде на хороший исход или доброте.
На следующий день Адам взял отгул – первый отгул в его жизни – и повел меня гулять по городу, показывая места, в которых я еще не была. Мы гуляли, разговаривали, ели, пили, целовались. Мы проводили типичный романтический двухдневный отпуск вместе – и не могли вспомнить, как выглядела наша жизнь друг без друга. Я осталась у него на ночь.
Днем я оторвалась от Адама на целых три часа, чтобы встретиться с Октавией. Она не могла поверить, что все в моей жизни так круто изменилось с нашей последней встречи. Мы поднялись на смотровую площадку Рокфеллер-плаза и смотрели на красивый, беспощадный и неумолимый город.
– Пора домой, – сказала я, глядя на танцующие по Гудзону огни.
В мой последний день Адам отвез меня в аэропорт. После долгого прощального поцелуя он взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза.
– Так, у меня идея, – сказал он.
– Какая?
– Не подумай только, что я сошел с ума.
– Ладно.
– Останься, – сказал он.
– Я не могу остаться.
– Почему нет? Ты несчастна дома. Ты ненавидишь Лондон. У тебя нет работы. Ты не знаешь, что делать дальше. Так останься здесь и начни все сначала.
– Но где мне жить?
– Со мной, – сказал он.
– Чем платить за аренду?
– Мы что-нибудь придумаем. Ты найдешь работу и сможешь писать обо всем, о чем всегда хотела. Я дам тебе личное время и пространство. Подумай, насколько свободнее ты будешь ощущать себя здесь.
– А что насчет сраной иммиграционной службы, которая будет пытаться выслать меня?
– Ну тогда я, бл*ть, просто женюсь на тебе, – сказал он со смехом. – Это ты хотела услышать? Я так и сделаю. Завтра я первым делом отведу тебя в мэрию и выженю тебя всю к чертовой матери. И ты сможешь оставаться здесь, сколько захочешь.
– Я не могу. Это какое-то безумие.
– Но почему? – сказал он, слегка прижавшись лбом к моему лбу. – Ты же говорила, что дома тебя никто и ничто не ждет.
Я задумалась.
– Потому что проблема во мне, – ответила я. – Не в городе. Не в обстоятельствах. Это мне нужно измениться.
Между нами воцарилась тишина. Потом мы поцеловались в последний раз.
– Позвони мне, как приземлишься, – сказал он. – И не напивайся в самолете. Он все равно не рухнет.
Во время полета домой я мечтала о Тоттенхем-Корт-роуд и всяком дерьме с Амазона. Я мечтала услышать смех Фэйрли и шум, с которым мои соседки собирались на работу по утрам, обнять маму и почувствовать духи в ее волосах, мечтала о нашем любимом пабе. Я думала обо всей блаженной суете жизни; о том, какое счастье жить так, а не иначе.
Я приземлилась за день до моего двадцать шестого дня рождения. Белла и Эй Джей были на работе, когда я пришла домой, но меня ждал кривоватый домашний торт и баннер с пожеланиями счастливого дня рождения. На следующий вечер мы пошли на танцы в Кэмден, и я рассказала им о своих странных приключениях в Нью-Йорке. Мы с Лорен всю ночь не спали и играли на гитаре, пока утром не доставили огромный букет красных роз от Адама.
Когда я вернулась домой, все стало проще. Тяжелый кокон печали, в котором я пробыла так долго, исчез. Я построила план дальнейших действий. Я снова влюбилась в свой город, как безумная; я читала книги Билла Брайтона о Лондоне, ела карамельки и болтала с почтальонами. Я вспомнила, как мне повезло жить в месте, где я выросла, там, где живут мои друзья. Спустя два месяца после своего возвращения я нашла новую работу на ТВ. Спустя еще месяц мне дали вести колонку в The Sunday Times. Мы с Лорен сняли короткометражный фильм о потерявшейся двадцатипятилетней, которая не имела понятия, кто она такая, и пыталась менять все что угодно, кроме самой себя. Эй Джей съехала, Индия въехала. Мы переехали из нашей развалюхи в Кэмдене в квартиру без мышей, с работающим туалетом и центральным отоплением.