Долли Олдертон – Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (страница 29)
– Например? – спросила я.
– Например… – она задумалась. – Например, Калебу тридцать один год, и он основатель компании, которая разрабатывает программное обеспечение и в этом году стала известна общественности. Или, другой пример, – Келли, тридцать один год, – мама близнецов, мальчика и девочки.
– Да, – согласилась я удрученно. – Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.
– Что бы мы ни делали, ничто больше не кажется странным. Ничто не кажется уже каким-то выдающимся, стремительным достижением. Это просто то, что мы должны сделать. – Она наклонилась вперед и схватилась за голову, ее длинные, светлые волосы упали перед лицом. – Тридцать один год, – повторила она так, словно это было иностранное слово, которое она училась произносить. – Какие мы в тридцать один? Я смотрю на нас, и мне сложно увидеть это. Я не могу представить людей, которым тридцать лет и более. – Последовала долгая пауза, пока я не ответила ей.
– Ну, если ты почувствуешь себя лучше, – сказала я, собирая её волосы в хвост, – я однозначно не чувствую себя тридцатилетней. – Она посмотрела на меня, ее глаза застыли. – Мне до сих пор двадцать девять лет… поэтому …
– Как ты могла так поступить со мной? Именно сегодня ночью?
Я поняла, что она имела в виду. Но, тем не менее, я не могла поверить в это.
Мы устроили тридцать первый день рождения Фарли в моей квартире, через неделю после моего тридцатилетия, и в тот момент, когда я распаковывала ингредиенты для ее праздничного торта, две большие свечки выпали из сумки для покупок на кухонную стойку. Они выпали в неправильной последовательности и сложились в число тринадцать. Я подумала о вечеринке в честь ее тринадцатилетия, которая проходила в церковном зале в городе Буши[56]. На ней было розовое платье с блестками от Miss Selfridge, и когда я приехала, она улыбнулась мне, показав свои брекеты, и обняла с таким облегчением, которое испытывает нервный именинник (и с возрастом это волнение не проходит). Я думала о нас как о тринадцатилетних подростках, которые бездельничают на бежевом ковре моих родителей в одинаковых футболках от Pineapple Dance Studio, поедающих Doritos[57] из огромной упаковки при просмотре романтических комедий Норы Эфрон и обсуждающих качества, которые непременно должны быть у идеального парня. Я поменяла свечки так, что они сложились в цифру тридцать один на кухонной стойке, и пристально смотрела на них, пытаясь отчаянно почувствовать быстротечность времени. Затем я снова поменяла цифры местами и посмотрела на них немного дольше. Я до сих пор чувствовала себя так, словно мы были очень близко к тринадцатилетнему возрасту, но уже прошла половина этого времени.
Я часто слышала, как женатые люди говорят, что они никогда не замечают процесс старения друг друга, так называемая магия выживания сродни шекспировской комедии – она характерна для пар, состоящих в длительных отношениях. Они видят лишь лицо, в которое влюбились в самом начале их совместного пути. Мне кажется, то же самое происходит у меня с друзьями. Для меня мы остались в том возрасте, когда познакомились.
Тридцатый день рождения Лаурен был на семь месяцев раньше моего. В этот день некоторые из нас пришли к ней домой в полдень расставить столы в центре гостиной, надуть шарики и приготовить лазанью.
– Какие ощущения, подружка? – спросила я ее после ужина, когда курила в окно на кухне.
– Честно? – спросила она, пыхтя вейпом. (Сейчас люди стали курить вейп – все бесятся, когда речь заходит о курении после тридцати, из-за вымышленной сплетни, что врачи из национальной системы здравоохранения «не считают», что сигареты приносят вред в двадцать лет, но после тридцати – всё меняется. Лаурен так часто посещает местный магазин с вейпами, что весь персонал встречает ее как Фонза[58]. Она оставляет за собой шлейф пирога с яблоками и корицей и облако испаряющегося дыма. – Это ужасно, это действительно ужасно.
– Что?! – спросила я возмущенно. – Все говорят, что ты испытываешь невероятное облегчение, и в двадцать лет ты чувствуешь себя гораздо хуже, чем в тридцать.
– Нет, – ответила она. – Нет, так не может быть. Последние годы я пыталась понять, что из себя представляет жизнь в тридцать лет, я словно занималась туризмом, практически подготовила себя к этому. Я погружалась и выходила из этого состояния. Я проходила испытание.
– Например, – спросила я.
– Например… Не знаю, например взять паузу и поехать на выходные в Котсуолдс[59].
– Понимаю, – ответила я. – Или нанять уборщицу, которая будет приходить раз в месяц.
– Именно! Купить утюг или вступить в книжный клуб. Но сегодня я осознала, что я больше не турист. Я не смогу больше спокойно, словно отправиться в отпуск, вернуться в свои тридцать, а затем назад в жалкую безнадегу моих двадцати. Сейчас я действительно нахожусь здесь.
– О боже, – ответила я, когда острота ее слов надавила на меня. – Ты никогда не сможешь … уехать. Ты резидент. Такое ощущение, что вся ироничность взрослой жизни исчезла.
– Именно! Когда мы раньше выращивали траву на подоконнике на кухне, люди думали, что это своего рода кич и это мило. Тогда как сейчас…
– Ты просто превратился в скучного человека в тридцать с чем-то лет, – я закончила ее предложение, сбитая с толку прозрением.
– Да, – согласилась она.
– Итак, что мы теперь будем делать? Начнем играть в бридж? – предложила я. – Мучает подагра?
– Нет, нет, это уже не путешествие в сорок с чем-то лет – а в шестьдесят. Мы лишь отправились в путешествие на десять лет вперед. – Мы очень долго и напряженно думали. – Членский абонемент в галерею современного искусства Тейт, – в конце концов объявила она. – Это путешествие в сорок с чем-то лет. С минималистическим интерьером.
– Ложиться спать в 21:30? – предложила я.
– Да. И купить одинаковые броги[60] в трех разных цветах.
Я считаю, что этот разговор положил начало для постепенного, экзистенциального кризиса в преддверии моего тридцатилетия. После дня рождения Лаурен я начала искать повсюду подсказки, что вещи меняются; настроение ухудшается; стремление к радостям жизни находится в упадке. Например, я заметила (довольно внезапно и не осознавая этого), что у меня полностью исчезла привычка фотографировать забавные дорожные знаки. Будучи подростком, я приходила на автобусную остановку заранее, чтобы сделать фотографию The Famous Cock Tavern или могла пойти по загруженной дороге, даже когда опаздывала куда-то, с целью сделать идеальный снимок Bell End Lane или Minge Street. Это был довольно грустный момент взаимного признания, когда Индия и я недавно гуляли вдвоем по Farly Road, и никто из нас не хотел доставать свой телефон.
– Тебе не кажется, что это грустно? – спросила я у нее. – Многие годы мы делали селфи возле дорожных знаков и присылали фотографии Фарли, а сейчас нам все равно.
В чем дело? Определенно, это вопрос, который объединяет все острые фрагменты, связанные с кризисом среднего возраста. В частности это касалось Ханны, моей подруги, которая в свой день рождения спросила: «И всё? Вот она, жизнь? Черт возьми… Тоттенхэм-Корт-Роуд[61] и заказы дерьма с Амазона?» Мне был двадцать один год, когда я стала свидетелем ее срыва и в тот момент была абсолютно сбита с толку. Она мне сказала, что я пойму её, когда мне исполнится тридцать лет. Я поняла. Я понимаю.
Я не хотела зацикливаться на бессмысленности существования. Я не хотела быть той, кто занимается стиркой воскресным вечером и развешивает свои носки на батарее, удивляясь, сколько раз в течение жизни человек проходит через подобный ритуал и есть ли в этом какой-либо смысл. Мы с Лаурен всегда смеялись над такими людьми, которые существуют и словно упускают жизнь – скучное путешествие, где каждый день выглядит как безрадостная остановка на одну ночь в отеле Premier Inn, когда они даже не могут распаковать свой багаж.
Такие люди, у которых нет времени на то, чтобы поставить свою фотографию на рабочий стол ноутбука; которые выбирают один и тот же сэндвич в закусочной Pret[62] во время рабочего перерыва в течение тридцати лет; те люди, которые не могут повесить в рамку свои фотографии и просто прилепляют их на стену.
В чем дело?
Я никогда не хотела чувствовать себя так, словно я упускаю жизнь, но боялась, что чем старше становишься, постепенно приближаясь к концу, тем более это неизбежно. Как только ты перестаешь наслаждаться жизнью, тем более терпимей ты к ней начинаешься относиться.
– Как там Тоттенхэм-Корт-роуд? – Ханна, которой сейчас тридцать восемь, постоянно писала мне в преддверии моего тридцатилетия, проверяя мой нигилистический ступор[63]. – Скоро тебе будет гораздо лучше, обещаю. (Моим подарком от нее, конечно же, была книжка с Амазона и открытка в стиле Викторианской эпохи с выгравированной в нижней части улицей Тоттенхэм-Корт-Роуд).
Я ценила понимание Ханны как друга, который проходил через что-то подобное в аналогичный период своей жизни. Остальные друзья постарше реагировали на мое особое беспокойство не так хорошо – они принимали мой страх исполнения тридцати лет как комментарий по поводу их возраста и намек, что им следует стыдиться его. «МНЕ ВООБЩЕ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, СЕМЬДЕСЯТ ДВА ГОДА!» – внезапно закричал отец, когда мы с братом лежали на диване дома и причитали, что второй десяток подходит к концу.