Долли Олдертон – Все, что я знаю о любви. Как пережить самые важные годы и не чокнуться (страница 24)

21. Жить для себя – это нормально. Ты можешь путешествовать и жить в одиночестве, тратить деньги только на себя, флиртовать со всеми, кто тебе нравится, и быть настолько поглощена работой, насколько тебе этого хочется. Ты не обязана выходить замуж и не обязана заводить детей. Твоя жизнь не теряет смысла, если ты решаешь не разделять ее с кем-то еще. Что совершенно ненормально, так это заводить отношения, когда тебе нужно побыть одной.

22. Независимо от пола, возраста и размера: белая рубашка, свитер с воротником-поло, ботинки из коричневой кожи, джинсовая куртка и пальто-бушлат идут абсолютно всем.

23. Независимо от того, насколько ужасны твои соседи, постарайся с ними подружиться. Или договорись по крайней мере с одним из них, что можешь обратиться к нему в случае нехватки мусорных пакетов. Может произойти утечка газа или попытка взлома, а может, тебе понадобится внезапно перенести что-то очень тяжелое, и все это будет гораздо легче пережить, если ты сможешь попросить о помощи. Улыбайся им, спускай все на тормозах. И оставь им запасные ключи от своей квартиры.

24. Притворись, что вайфая в метро не существует. В любом случае он будет дерьмовым. Лучше носи с собой книгу.

25. Если на тебя много всего навалилось, попробуй вот что: приберись в квартире, ответь на все неотвеченные письма, послушай подкаст, прими ванну и ложись спать до одиннадцати.

26. Плавай в океане голышом при любом удобном случае. Сворачивай ради этого с пути. Если ты едешь куда-то по побережью и чувствуешь соленый запах океана в воздухе, припаркуйся, сними одежду и не переставай бежать, пока не погрузишься в ледяную воду по самую шею.

27. Тебе придется сделать жизненно важный выбор между гель-лаком и игрой на гитаре. Ни одной женщине еще не удавалось делать и то и другое.

27а. Кроме Долли Партон.

28. Все изменится намного сильнее, чем ты можешь себе представить. Все будет на три тысячи миль южнее твоих самых смелых ожиданий. Здоровые люди будут умирать в очередях в супермаркете. Будущим отцом твоих детей окажется лысый водитель автобуса. Твой бывший учитель математики из второго класса и тренер по регби внезапно станет Сьюзан. Все изменится. И это может произойти в любой момент.

Тоттенхэм-корт-роуд и покупка всякого дерьма на Амазоне

Мне двадцать один. Свои последние летние каникулы я провожу на Эдинбургском фестивале. Прежде чем уехать во взрослую жизнь и начать искать работу, я сходила на тридцатый день рождения моей подруги Ханны. Она задействовала меня в своей комедийной постановке. Вместе с двумя другими актрисами я организовала ей ужин в шикарном ресторане. Перед тем как пойти туда, Ханна устроила небольшую истерику по поводу своего возраста, которая показалась нам немного преувеличенной с целью превратить все в драмеди; немного слишком преувеличенной.

Но в середине ужина она отложила приборы и снова начала плакать.

– О боже, Ханна, ты и впрямь расстроена? – спросила я, немедленно пожалев о своей открытке «С днем рождения, бабуля».

– Я старею, – сказала она. – Я чувствую это, я чувствую это всем телом. Все замедляется. И не просто замедляется.

– Да ты еще совсем молодая! – сказала Маргарет, которая была на пару лет старше; но Ханна продолжила всхлипывать, хватая ртом воздух; ее слезы капали в тарелку. – Хочешь уйти? – спросила Маргарет, похлопывая Ханну по спине.

Та кивнула.

Когда мы вышли на Принцес-стрит и стали болтать о ерунде, чтобы отвлечь Ханну от мрачных мыслей, она остановилась посреди дороги и схватилась за голову. Ее плач превратился в вой.

– И это все? – кричала она нам; ее слова повисали в тихом, темном небе. – Это что, и есть вся жизнь?

– Что и есть вся жизнь? – осторожно спросила Маргарет, обнимая ее одной рукой.

– Сраная… Тоттенхэм-Корт-Роуд и покупка всякого дерьма на Амазоне, – ответила она.

Эти слова отпечатались в моем мозгу, и я не могла стереть их оттуда годами. Они были там, как тайный разговор родителей о чем-то важном, чего ты так и не понял до конца. Мне всегда было интересно, почему именно эти две вещи – Тоттенхэм-Корт-Роуд и покупка книг, которые ты никогда не прочтешь, на Амазоне – могли вызвать у нее такую тоску.

– Ты поймешь, когда повзрослеешь, – сказала Ханна, когда я спросила у нее об этом.

Я наконец осознала суть этой фразы, когда мне исполнилось двадцать пять. Если ты начинаешь задумываться, а действительно ли жизнь – это сплошное ожидание автобуса на Тоттенхэм-Корт-Роуд и покупка всякого дерьма на Амазоне, значит, что ты переживаешь экзистенциальный кризис. Ты ощущаешь суетность жизни. Ты наконец понимаешь, как мало в ней смысла. Ты перестаешь думать «когда я стану взрослым» и осознаешь, что уже им стал; это уже произошло. И все совсем не такое, каким представлялось. И ты совсем не тот, кем всегда хотел быть.

Когда ты начинаешь закапываться в эти вопросы, становится сложно относиться к повседневной рутине серьезно. Я чувствовала себя так, будто двадцать пять лет плела вокруг себя гигантский кокон из мыслей и вопросов и теперь смотрела из-под него на людей, которые интересовались тем же, чем и я прежняя, – стрижками, газетами, вечеринками, ужинами, январскими распродажами на Тоттенхэм-Корт-Роуд, покупками на Амазоне – и не могла понять, как же мне выбраться из него и начать интересоваться всем этим снова.

Я наконец перестала пить, чтобы поднять настроение, но из этого ничего не вышло. И не только потому, что я продолжала курить и нюхать наркоту по выходным, чтобы хоть как-то держаться на плаву (при этом у меня хватало наглости хвастаться, что я в завязке). Я попробовала Тиндер, но все эти платонические свидания оставляли меня с чувством пустоты и безразличия. Даже моя страсть к работе пошла на спад. Мои соседки Эй Джей и Белла частенько находили меня ревущей в своей комнате, все еще завернутой в полотенце после душа, который я приняла три часа назад.

Я не могла никому объяснить, что чувствую, и проводила кучу времени в одиночестве. В моем теле раздавался гул безразличия, апатии и тревожности, такой же тихий и странным образом отвлекающий, как шум кондиционера; вот только я никак не могла понять, как же его выключить.

Своего пика мое состояние достигло, когда Бригитт предложила мне уйти из «Королевства обезьян», я не имела ни малейшего представления о том, куда идти и что делать дальше. Эй Джей сказала, что съезжает к своему парню, всего через год после того как это сделала Фэйрли. Я оказалась в депрессии, без работы и без соседки.

Как всегда бывает в случае с мелодраматичными двадцатилетними одиночками, единственным выходом мне казался переезд в другой город. Я всегда обожала Нью-Йорк и часто навещала там свою подругу Алекс, которая уехала после окончания вуза. Когда она обручилась и попросила меня быть ее подружкой невесты тем самым летом, я восприняла это как знак свыше. Они с мужем разрешили нам с Фэйрли бесплатно пожить в их квартире в Нижнем Ист-Сайде, после того как они уедут в свадебное путешествие, – поэтому мы купили билеты на самолет, забронировали номера в отеле на время свадьбы и запланировали поездку в Катскилл на пару дней в конце двухнедельного отпуска. Невероятно, но это должен был быть наш с Фэйрли первый совместный отдых. А для меня еще и отличная возможность узнать получше свой потенциальный новый дом; понять, насколько хорошо я вписываюсь в его ритм.

За неделю до нашего отъезда Флоренс диагностировали лейкемию. Фэйрли, естественно, решила остаться, чтобы поддержать сестру и семью. Я спросила, нужно ли мне остаться, – но Фэйрли сказала, что я обязательно должна ехать, потому что мне нужен отдых.

В первые два дня в Нью-Йорке меня предсказуемо накрыл ураган обязанностей подружки невесты. Мы встретили всех британских друзей и родственников Алекс, заказали все необходимые венки и стулья, забрали все костюмы и платья из химчистки и разместили всех в отелях. Я ужасно скучала по Фэйрли, но все эти новые для меня заботы отвлекали. Это все равно казалось новым, занятным, прекрасным опытом, который меня отвлек.

В день свадьбы я была в черном открытом платье до середины бедра (Алекс посоветовала надеть его, так как решила, что мне необходим курортный роман). Я читала стихи Амороуза Шепарда в Бруклинском ресторане, где они устраивали свадьбу. Когда дело дошло до строчки: «Я не жалею о том, кем был до тебя, потому что остался таким же, я жалею лишь о том времени, что не любил тебя», я не смогла сдержать слез. Из-за свадьбы Алекс и из-за того, что впервые осознала, в каком одиночестве сама провела все эти годы.

Я была одной из двух одиноких женщин на свадьбе и решила, что мне повезло оказаться за одним столом с одиноким парнем – крепышом-валлийцем, архитектором мостов.

– Красивые стихи, – сказал он со своим сексуальным, раскачивающимся, певучим акцентом. – Слезы в конце – очень трогательно.

– Это все часть плана! – ответила я.

– Разумеется, – сказал он с улыбкой.

Мы пили негрони за негрони, ели жареную курицу и макароны с сыром и флиртовали так, как могут флиртовать только двое одиноких гостей на свадьбе. Мы составили список наших любимых английских мостов. Я кормила его пудингом со своей вилки. Он засвистел в мою поддержку, когда я прозносила тост, и подмигнул, когда поймал мой взгляд. Он вел себя так, будто мы встречались уже много лет. Наши отношения развивались с бешеной скоростью, как будто кто-то втопил педаль газа в пол (как это и бывает, когда вы единственные одинокие гости на свадьбе).