DoC – «Эффект Гусеницы» (страница 2)

Юность добавила новые, сложные вкусы. Теперь нужно было потреблять не только знания, но и социальный статус. Нужно было ползать в правильных компаниях. Слушать правильную музыку. Носить правильные кроссовки. Влюбляться в правильных девочек – тех, на которых смотрят другие гусеницы. Я и здесь преуспел. Я научился имитировать бунт, оставаясь внутри системы. Прокуренные подъезды и первый алкоголь были не вызовом, а новым, одобряемым сверстниками ритуалом потребления. Новый лист. Новый социальный наркотик.

К университету искусство быть гусеницей было отточено до автоматизма. Я знал все правила игры. Мир был гигантским супермаркетом, где у каждого листа была цена. Любовь? Это когда ты потребляешь человека, а он потребляет тебя. Дружба? Взаимный обмен ресурсами – поддержкой, связями, временем. Самореализация? Успешное потребление знаний и их конвертация в диплом, а потом – в денежные знаки.

Я не видел в этом трагедии. Я видел в этом порядок. Гармонию. Я был счастливой, упитанной, успешной гусеницей, гордо ползущей по самому верхнему, самому зеленому листу на дереве жизни. Я достиг мастерства. Я стал идеальной гусеницей.

И как всякий идеальный продукт, я был абсолютно пуст внутри. Но чтобы услышать эту пустоту, нужно было остановиться. А останавливаться было нельзя. Впереди был карьерный рост, ипотека, машина, семья – бесконечная, соблазнительная гирлянда из новых, еще более сочных листьев.

Я не видел, что гирлянда всё туже затягивалась на моей шее. Я лишь радовался, как искусно я научился ползать.

К почти взрослой жизни я стал превосходной гусеницей.

Мой первый брак был по расчёту, мне надо было перебраться на следующую ветвь, где были сочные, жирные листья. Я даже не понимал, что такое любовь… Сексуально она меня привлекала. Весь наш быт, это друзья, компании, вечеринки. У каждого своя работа, которая позволяла заполнять наш мир гусениц возможностями потребления. И вдруг, неожиданно, как обычно это бывает, «я беременна»…

Я даже вспоминаю, что моя радость этому известию, была искренней. И тут появилась новая гусеница. Моя первая дочь.

Со мной что-то начало происходить. Нет, это совсем не рождение отцовских чувств. Хотя они, конечно, были – какая-то новая, щемящая нежность, инстинктивная потребность защищать этот маленький, беспомощный комочек. Это не было отрицанием «взрослой позиции» – напротив, я с еще большим рвением кинулся обеспечивать, обустраивать, демонстрировать надежность. И уж точно это не был отказ от ответственности. Я ее целиком и полностью принял.

Это было что-то иное. Что-то, что я смог осознать лишь гораздо позже, с высоты пройденного пути.

Я увидел в дочери самого себя.

Не себя-ребенка, нет. Я увидел чистую, незамутненную программу «гусеницы» в её первозданном виде. Её вселенная действительно вращалась вокруг пищеварения и сна. Её крик был идеальным, отточенным миллионами лет эволюции инструментом для получения молока. Её первый осознанный взгляд на погремушку был не любопытством, а началом великого пути потребления. Она смотрела на меня, а я видел в её глазах ту самую, доведенную до абсолюта, совершенную пустоту, которую я так искусно научился скрывать под слоями усвоенных правил, статусов и социальных масок.

Она была моим зеркалом. Идеальным, без искажений.

И в этом зеркале моя собственная, выстроенная с таким трудом жизнь вдруг предстала не гармоничным порядком, а жутковатым, бессмысленным ритуалом. Я наблюдал, как она, моя дочь, с абсолютной, биологической непосредственностью учится быть гусеницей – плакать, чтобы получить, улыбаться, чтобы понравиться, тянуться к самому яркому листу. И я понимал, что вся моя взрослая, сложная жизнь – это всего лишь продолжение этого же, детского алгоритма. Только погремушки сменились на автомобили, одобрение родителей – на одобрение босса и социума, а молоко – на дорогой виски.

Рождение дочери не сломало меня. Оно обнажило меня. Под блестящей оболочкой успешного креативного директора, заботливого отца и надежного добытчика я вдруг увидел ту же самую маленькую, голодную гусеницу, которая орет на весь мир, требуя свою порцию молока, похвалы, денег, статуса – любого «листа», который подтвердит её существование.

Это был не кризис отцовства. Это был метафизический ужас узнавания.

Я продолжил ползти. Теперь уже за нас троих. Моя гирлянда листьев стала еще соблазнительнее: ипотека побольше, машина посолиднее, английский частный садик для дочки. Я полз еще быстрее, еще искуснее, отчаянно пытаясь заглушить этот тихий, навязчивый голос, который шептал: «Ты показываешь ей тот же контур. Ты готовишь для нее тот же самый, идеальный мир гусеницы. Ты – проводник системы, которую сам же начал в себе подозревать».

Я стал еще лучше в Искусстве Быть Гусеницей. Но теперь это мастерство стало напоминать не уверенное движение, а лихорадочную, почти истеричную суету существа, которое, заподозрив, что оно уже много лет бежит в колесе, решило бежать еще быстрее – в надежде, что скорость наконец-то вынесет его куда-то наружу.

Я не знал тогда, что это «что-то», что начало происходить – это не начало конца. Это было начало того самого процесса, о котором говорила мудрая Гусеница из моего детства.

Это был первый, едва слышный шепот будущего распада. Первая микротрещина в идеальном, отлаженном механизме моей жизни. Еще не боль, не страх, не осознание тупика. Все это будет позже.

«Всё, что ты умеешь – это ползать. И ты научил этому своего ребенка. Но где-то есть полет. И ты не знаешь о нем ровно ничего».Пока что это было просто тихое знание где-то на самом дне сознания:

И гирлянда листьев, такая яркая и желанная, вдруг на мгновение показалась бесконечно унылой, одинокой, дорогой, ведущей в никуда.

Глава 2. Завтрак на Листе.

Удачное стечение обстоятельств, женитьба на нужной, на тот момент, девушке создало для меня идеальные условия для проявления своей Гусеницы в профессиональном и социальном плане.

Не сложно и достаточно быстро я продвинулся по карьерной лестнице.

Я получил свой Лист, должность креативного директора – открытый план этажа в стильном лофте с кондиционером и кофемашиной. Моя работа заключалась в том, чтобы есть этот Лист. Точнее, делать вид, что я его ем, и убеждать других гусениц, что именно этот Лист – самый сочный, самый зеленый и самый экологичный в лесу.

Я был креативным директором. То есть, профессиональным производителем смыслов в мире, который давно уже забыл, зачем они нужны.

Моим главным креативным допингом был «Нектар» – так я про себя называл кофе. Без него я был просто сонной личинкой. С ним – бодрой и целеустремленной Гусеницей с маниакальным блеском в глазах и доступом к корпоративному кредиту.

В тот день всё было как всегда. Утренняя планерка. Я сидел за столом, сделанным из спрессованного мусора (эко-тренд, нам же надо спасать планету !), и смотрел на подготовленную презентацию новеньким молодым маркетологом, как сказал мой босс, знакомя нас «это Нина, ну ооочень сообразительная и продуктивная, присмотрись к ней». На слайде сияла счастливая семья, которая держала в руках новую банку йогурта. Задача была вдохнуть в эту банку душу. Придумать ей «миссию». «Легенду».

– Коллеги, – сказала это молодое дарование— Вижу тут потенциал для глубокой экзистенциальной привязки к продукту. Йогурт как акт тихого бунта против хаоса современности. Момент аутентичности в потоке симуляции. Концепция «МолочныйДзен». Я, неожиданно, очень нервно сделал глоток своегоНектара.

Мои гусеницы-подчиненные закивали. Одни – потому что поняли. Другие – потому что сделали вид, что поняли. Третьи – потому что были слишком заняты поеданием своих собственных листьев, чтобы вообще что-то понимать.

И вот в этот момент это случилось.

Изнутри подкатила волна тошноты. Не от йогурта. От абсурда. Я – взрослый мужчина, и моя жизнь, мой интеллект, моя энергия уходят на то, чтобы придумывать духовные скрепы для кисломолочного продукта.

– Что? Да, – я моргнул, возвращаясь на свой лист. – Всё отлично. Продолжаем. Молочный Дзен – это не про йогурт. Это про состояние. Состояние… э… осознанной пробиотичности. – выдавил я из себя, поддержал свою junior-гусеницу Нину.– Арсений, вы как? – спросила меня эта junior-гусеница Нина.

Это был не кризис смысла. Смысла здесь не было давно. Это было ощущение фальшивой границы. Как будто я – это изображение на экране, а не тот, кто сидит перед ним. Как будто я натянул на себя костюм под названием «Арсений, креативный директор», и костюм вдруг начал гнить заживо, а я всё ещё внутри, пытаясь шевелить его искусственными конечностями и говорить его искусственным голосом.

Я был Осликом, который махал ушами. Я прыгал с холма под названием «Карьера», ожидая, что вот-вот полечу. Но вместо полета я с каждым прыжком всё глубже вбивал себя в землю. В свой Лист. В свою идеально обустроенную, просторную, престижную и абсолютно тесную клетку.

И тут это молодое дарование со своим «Молочным Дзеном».

На слайде, где сияла счастливая семья с йогуртом, я как будто увидел себя с Ниной.

Вдруг, не в голове у меня, а в этом лофте, из самой презентации, прозвучала фраза «Чтобы летать надо делать всё наоборот»

«Что наоборот?» – в панике спросил я себя в слух.