Песнь ветра… Она зазвучала в голове, стоило лишь позволить себе задремать. Я позвал – напел первые несколько тактов мелодии – и она откликнулась, будто только и ждала, когда к ней обратятся. Сначала звучание ее было так тихо, что казалось порождением воображения, странным акустическим эффектом. Я запел громче – это снова сработало. Ветер заплясал вокруг, взъерошил волосы, ударил в грудь, пробрался за воротник пальто. Теперь я мог различать переливы разных голосов в этом потустороннем хоре. Я сделал шаг, другой, ухватился за музыку покрепче, как за скинутую с обрыва веревку – и открыл тропу.
Привычная сверхъестественная стынь окутала даже через одежду. Мелодия билась в барабанные перепонки с особым остервенением, то отступая, то накатывая вновь. Из-за этого я не сразу понял, что снова стою на вершине Холма, только с другой, более крутой его стороны и лицом к подножию.
Внизу, но ложбинам стелилась рекой белая хмарь тумана. Почему я раньше не замечал, каким липким, вязким и неправильным он выглядит? Вой ветра стих.
– Арчи. Я ждал тебя. – Я крутанулся на месте, и увидел его – темный силуэт, укутанный тенями. Он снова восседал в каменном кресле. Только теперь таких кресла было два. – Твой сторож наконец ослабил привязь?
– Мне удалось от него улизнуть, – ответил я, надеясь, что достаточно поднаторел в искусстве обмана. – Сидхе тоже нужно иногда спать, тем более после твоих сюрпризов.
Я очень старался, чтобы в моих словах звучал лишь умеренный сарказм – и больше ничего.
– Я знал, что ты оценишь. Тварь издала довольный смешок и взмахнула рукой в сторону второго «трона»: – Иди сюда, садись.
Я приблизился к нагромождению камней и устроился на самом краешке одного из них, со стороны. Ощущалось это так, будто я ступил в тень, холодную и неживую.
– В твоей флейте прибавился новый голос, – произнес я.
– О, ты понял, да? Понял? – он оживился, заволновался. – Подобрать подходящие голоса так, чтобы они гармонично дополняли друг друга – это была та еще задачка. С живым материалом намного больше хлопот, но результат… Вот послушай..
Он поднес флейту к губам и начал наигрывать простую неспешную мелодию.
Я закрыл глаза, вслушиваясь в каждую ноту, каждый голос. Теперь, когда они звучали вот так, одна за одной, я узнавал их – и призраки кружили перед внутренним взором. «Живой материал»… Когда зазвучала, заплакала самая высокая, самая надрывная нота – Энди! – пришлось ущипнуть себя побольнее, чтобы взять себя в руки.
– Я, знаешь… очень впечатлен твоей работой, – прервал я колкую, ударившую по ушам тишину. – Только не понимаю, чего ты хочешь добиться?
– Власти над миром, – отозвался он просто, будто речь шла о естественных вещах. – Все хотят того же, но не все имеют смелость признаться в этом. Так что да, власти… И заметь, как изящно: не посредством грубой силы, но – музыки. Быть не правителем, не каким-то там королем или – пф! – президентом, нет. Богом, не меньше. Пусть остальные возятся там, внизу, воображая себя важными элементами мироздания. Настоящая власть будет здесь, в моей руке, любой из них будет плясать под мою дудку и делать все, что мне угодно. Я буду над ними, всегда, буду играть ими, как нотами, сочинять из них свою музыку. – он выдохнул, осадил себя и продолжил дальше, куда тише и вкрадчивей: – Но здесь, на вершине, одиноко, Арчи. Никто не сможет в полной мере оценить то, что я делаю. Поэтому мне нужен друг, мне нужен ты. Ведь ты – почти как я, ты точно сможешь понять. Разве ты не хочешь этого: творить все, что душе угодно, без границ и преград. Все, Арчи – это целая пропасть возможностей…
Он говорил так убежденно, так красочно, и его слова просачивались сквозь купол неприятия и омерзения, которые я испытывал к нему и заставляли задумываться о вещах, которые меня пугали.
«Разве ты не хочешь свободы? Не хочешь испытать, каково это – быть по-настоящему всесильным? Представь, какое количество конфликтов, бед, войн ты мог бы предотвратить… Разве все это не стоит некоторых… жертв…»
Мне хотелось зажать уши… Эти мысли сводили с ума хлеще, чем мелодия проклятой флейты.
«Эй, знаешь, что самое интересное: никто об этом не узнает, а если и узнает, ты легко его переубедишь, в этом весь фокус. И потом, они сами заслужили это. Сами. Их глаза смотрят – и не видят, уста их осквернены ложью, а чресла – похотью. Им нет прощения. Нет… нет… нет..»
– Постой! – взмолился я. Он замолчал, и я кожей чувствовал на себе его выжидающий взгляд. – Ты вот так с ходу предлагаешь мне место на вершине. Но что если наши взгляды и цели расходятся?
– О, это не так важно, Арчи. На этом Олимпе хватит места двоим. Но будет справедливо, чтобы ты внес свой вклад в мое … в наше дело. Это повяжет нас сильнее всего. Видишь, я откровенен с тобой.
Я-то думал, я сильно замерз, но мне удалось похолодеть еще больше.
– О каком вкладе речь?
Предчувствие подсказывало, что ничего хорошего я не услышу.
– Последний голос, заключительный аккорд моей увертюры, нота, без которой гамма не будет полной. Ты ведь понимаешь, о ком я говорю?
Осознание обрушилось на меня лавиной: горло вдруг сдавило, под ребрами заныло, пальцы правой руки машинально легли на запястье левой, ощущая под собой мерзлый холодок браслетов.
«Не баньши, нет… Он метит куда выше».
– Когда придет время, ты принесешь недостающую деталь моей флейты, – повелительно произнес собеседник. И я был готов считать его самим дьяволом. – О, как замечательно все складывается! – Теперь он едва не хлопал в ладоши. – Тебе будет проще всего это сделать. Очаровательно, просто очаровательно.
Последняя его сентенция вызвала такой острый приступ дежа вю, что меня подбросило. Я наклонился к нему, до рези в глазах всматриваясь в укутанную в тень фигуру.
«Нет, быть того не может. Абсурд, он же не фейри».
– Мы обсудим это позже, – продолжил он уже спокойнее. – И ты должен пообещать мне кое-что. Я не имею права рисковать сейчас, а тут еще этот Охотник… – он явно поморщился, произнося последнее слово. – Обещай мне, что ни устно, ни письменно, ни любым другим способом не сообщишь кому бы то ни было о нашем уговоре и его сути.
Хитрый бес. Он загнал меня в угол, заставил выбирать между благородной глупостью и … предательством. Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы решиться.
– Хорошо, я согласен.
Я в точности, слово в слово повторил текст клятвы и пожал протянутую из самой Тьмы руку. А после незаметно порвал тонкий обод браслета.
– Черт, кажется, мне пора, – быстро проговорил я, чувствуя ответную тянущую силу, сопротивляться которой в этот раз и не подумал.
«До встречи, Арчи! – застонал ветер, вторя ожившей сиринге. – Я сам найду тебя».
Я не стал дожидаться, когда он закружит меня и скинет в пропасть: открыл тропу и позволил выдернуть себя из этой странной действительности, как рыбку из пруда.
– Добро пожаловать обратно!
Едва я разлепил глаза и понял, что снова сижу в удобном кресле, укрытый одеялом поверх пальто, мне в руки тут же впихнули кружку с горячим пряным вином.
– Как все прошло?
Донни плюхнулся напротив, с видом уставшего бонвивана небрежно развалившись в кресле. Только чересчур пристальный взгляд да легчайшая дробь пальцев по подлокотнику выдавали его волнение.
«Проклятие… Снова придется врать. А ведь мы только начали доверять друг другу», – с тоской подумал я.
Потом представил на миг бледное лицо фейри застывшим, искривленным от боли, серый шелк рубашки – залитым кровью, багровые ошметки над воротом – и спешно сделал большой глоток. Небо и язык обожгло нещадно – и непрошеное видение исчезло.
– Неплохо. Но узнал я немного. Он хочет стать богом, представляешь? А во мне почуял родственную душу. Благодаря дару, не иначе. Он же так восхищался Крысоловом, а тут я – с музыкой и старинной серебряной свирелью.
– А тут ты…
Донни как-то дергано усмехнулся и прикусил губу. А мне осталось только побиться головой о спинку кресла: тоже мне детектив, не замечающий очевидного…
– Это ведь он, да? Тот парень, на которого я похож… Он и есть… то есть был Крысоловом?
«Боже, сколько же лет назад это было… Пятьсот? Шестьсот? Целую вечность».
Нервное постукивание сменилось вычерчиванием затейливых узоров на гладко отполированной поверхности.
– Мне не нравится это прозвище, золотце, – отозвался Донни после продолжительного молчания.
И я понял, что не ошибся.
– Он не был безжалостным колдуном, каким его изображают в легенде?
– Безжалостным? Нет. Не больше, чем ты, – мне была адресована ускользающая полуулыбка. – Наивным – да. Легенды рассказывают лишь часть правды, золотце. Свирель и терновник! Мальчик просто хотел помочь, но так мало знал о жизни…
«Я хотел, как лучше!» – зазвенело в ушах. И я одним махом ополовинил кружку… К черту.
Конец истории, как я уже знал, вышел трагичнее некуда.
Фейри говорил на эту тему не слишком охотно, а я опасался расспрашивать его – знал, что ответы мне ой как не понравятся. И без того хватало сложностей.
Пока я бессмысленно пялился в чашку с вином, Донни, как говорится, сменил пластинку.
– Но хватит страшных сказок на ночь, – куда легкомысленнее произнес он и, легко поднявшись на ноги, склонил голову к плечу: – Пойдем, уложу тебя в кроватку.
Его манера отвлекать внимание собеседника от нежелательных вопросов провокационными фразочками почти сработала и на этот раз. Я решил, что когда-нибудь отвечу ему тем же, исключительно чтобы полюбоваться реакцией. Если оно будет, конечно, это «когда-нибудь»…
