Добрынина Елена – Блюз серых лисиц (страница 38)

– Контролируемая одержимость, – подсказал Пинки, – я бы назвал это так.

– Спасибо, гару, не просто так тебя называют Мудрым. – И жрица указала рукой на парня в расшитой символами рубахе, – Том станет сегодня скакуном для Джозефа – временным сосудом его духа. Он хорошо подготовлен. Итак, пора начинать Церемонию!

Стоило прозвучать этой фразе, и воздух наполнился мерным ритмом барабанов, а темнокожие мужчины и женщины задвигались в диком завораживающем танце, хлопая ладонями в такт. Они то воздевали руки, то раскачивались из стороны в сторону, то притопывали, то трясли головами. И пели… Странно, но до того слаженно, что казались многоголосым существом с единой глоткой.

Ма Като, потрясая погремушкой, завела сольную партию на чудной смеси латыни, французского и английского. Она взывала к кому-то, обращаясь попеременно ко всем сторонам света, и двигалась так плавно, словно телом ее завладел змеиный дух. Она и ее помощница-гару бросали в огонь ритуальные угощения и лили туда напитки. Тогда огонь в костре вспыхивал, и над рекой неслись восклицания:«Аго! Аго!».

В какой-то момент мне показалось, что плящущие языки пламени сложились в портрет хохочущего старика в широкополой шляпе… Резкий порыв холодного ветра – будто кто-то распахнул широкие двери – взметнул целый ворох искр и был встречен восторженными приветствиями.

– Жрице позволили открыть врата в мир духов, – шепотом пояснил Пинки это действо.

Тут же к костру принесли клетку с курицей. Ма Като сама отсекла ей голову большим ножом, и, крепко держа еще трепыхающуюся тушку, оросила костер кровью.

– Аго! Аго!

Церемония продолжилась. Стала еще более дикой, почти сумасшедшей. Танцующие впали в ритуальный транс: движения их теперь напоминали пляску безумия, подчиняющуюся лишь барабанному бою да трескучему стуку колотушки.

Ма Като снова продолжила пение, похожее на молитву и проклятие одновременно. Она подошла к топчущемуся на месте Тому и, не прекращая танцевать, начертала на его лбу затейливый узор пальцами, измазанными куриной кровью .

«Аго! Аго!»

Участники церемонии окружили «скакуна» плотным кольцом.

Движения жрицы стали резкими, интонации – громким и повелительным. В восклицаниях ее все чаще слышалось имя Джозефа. Голос ее взвился, истончился… зазвенел. Она последний раз воздела руки к небу и бросила в костер прядь волос убитого. Потом повернулась ко мне – и я едва не отшатнулся: в черноте, затопившей ее глазницы, будто огонь полыхал, – и поманила меня к себе.

Я шагнул навстречу и протянул руку. Ма Като узким костяным ножом полоснула меня по ладони – и тут же согнула ее, крепко обхватив своими. Я изо всех сил стиснул зубы – боль была такой, будто руку проткнули насквозь.

Жрица подождала, пока моя ладонь наполнится кровью, и чуть отойдя в сторону, указала подбородком на костер. Смаргивая выступившие слезы, я выплеснул вязкую липкую жидкость в притихший огонь – и он вдруг взорвался фейерверком разноцветных искр, вскинулся, едва не опалив мне брови.

Послышались восторженные возгласы. Захрипел Том.

То, что происходит что-то не то, я понял не сразу.

Завыли женщины, захлебнулись надсадным кашлем мужчины, кто хватаясь за голову, кто катаясь по земле, кто царапая свое лицо. Ма Като и Пинки бросились к Тому – тот затрясся, захохотал, закатив глаза. По лицу его текли кровавые ручейки.

– Дурачье! – закричал Том весело и жутко.

– Бокор! Колдун! Слишком сильный, – жрица принялась читать молитвы-заклинании, торопливо, спешно, то бросая в Тома каким-то порошком, то осеняя его крестным знамением. Пинки быстро перебирал амулеты, ища нужный.

Одержимый только посмеивался, не пытаясь ни защититься, ни атаковать, и от смешков его становилось особенно не по себе. Потом он повернул голову, уставился страшными белесыми глазами сначала на меня, потом на куда-то за мое плечо – и осклабился, скрючил пальцы, будто потянул за какую-то нить. Рука взорвалась новой болью – именно там, где алел и и дергал, пульсируя, свежий порез – и выше по венам до самого горла – я вскрикнул, а мир поплыл и стал видеться сквозь пылающую красную завесу.

Вокруг царит безумие – хохочущий Том, жрица, бьющаяся в бесплодных попытках его остановить, ее помощники, распластанные по земле, Пинки, еле сдерживающий бросающуюся на него Нану.

Кто-то сжимает мое плечо – и меня слегка отпускает. По крайней мере, я снова дышуи даже в состоянии подняться с колен… совсем не помню, как я упал. Красное марево, застилающее взгляд, понемногу тает, однако наваливается ватная, парализующая усталость. Со стороны, словно зритель в кинотеатре, я смотрю на то, как Донни, в рукав которого я, оказывается, успел вцепился, чтобы не рухнуть снова, не отрывая взгляда от корчащегося Тома, отводит в сторону свободную руку, оголяет запястье, подносит его к губам, вспарывает кожу острым сверкнувшим клыком – рубиновые капли дождем проливаются в потухший было костер. Тот вспыхивает лиловым заревом – и густой туман стелется по земле, а меня начинает мелко колотить. Озноб или страх?

Том жадно втягивает воздух сквозь зубы.

– Ты не в силах убить меня, – доносится будто сквозь толщу воды голос Тома. Сиплый, прерывистый, словно что-то тяжелое давит ему на грудь. – Тебе недолго осталось.

– Разве я интересовался твоим мнением? – этот голос звучит знакомо – и странно: криком ворона и звоном струны из лунного серебра, свистом стрелы и лязганьем клинка. Виски стягивает жесткий обруч – и я окончательно теряю сознание.

Снится мне, как из пламени костра появляется огромный сияющий змей, сам сотканный из белого огня, склоняется надо мной – и боль послушно стихает. Змей качает треугольной головой, и она вдруг начинает неуловимо менять очертания, цвет – и превращается в серую лисью со смешными точащими вверх ушами, черными полосками вдоль морды и глазами, похожими на мерцающие звезды. Горячий шершавый язык касается раны на ладони осторожно, щекочуще… И от этого прикосновения по телу разливается блаженная легкость.

Очнулсяя внезапно, словно внутри у меня прозвонил будильник, и некоторое время озирался, силясь понять, что изменилось за то время, пока я валялся в отключке.

Худшие мои опасения не оправдались: костер все еще горел, Пинки помешивал что-то в небольшом котелке. Змееподобная Нана жмурила круглые глаза и подбрасывала огню нехитрые подношения. Ма Като отпаивала дымящимся варевом укутанного в плед и дрожащего Тома. А я, оказывается, с комфортом устроился в кресле, предназначавшемся Донни. Сам фейри примостился рядом– на подлокотнике – с видом беспечным и почти скучающим.

– Что произошло? – спросил я, пытаясь сложить обрывки воспоминаний в единую картину. – Это ведьбыл не дух Джозефа.

– Ты не перестаешь удивлять меня, золотце! – фыркнул Донни, потрепав меня по волосам, как шестилетку, и начисто проигнорировав мой недовольный взгляд. – Вот тебе приз за догадливость! – и протянул бутыль, на дне которой плескался янтарный бурбон. Я машинально взял ее, хотя пить не собирался. И какое-то время с недоверием разглядывал левую ладонь – абсолютно целую, словно ее никогда и не касался острый нож. Да и вообще, чувствовал я себя на удивление хорошо. Для того, кто не спит уже вторые сутки и чуть было недавно не помер, и вовсе отлично.

– Дух Джо несвободен. – отозвался Пинки, – Он хотел прийти, но ему не позволили.

– Кто?

На этот вопрос ответила ма Като: поручив заботу о подопечном сидящим рядом женщинам, она приблизилась к огню.

– Тот, кто пленил Джозефа, мальчик. Колдун… я не встречала таких, кроме Геде. Сильный, очень сильный… и с чернотой в сердце. – Она покачала головой. Меж бровей ее пролегла вертикальная морщинка. – Он услышал зов – и явился сам. Бедный Том не скоро оправится после его присутствия. Да и остальные… – она снова вздохнула, но взяла себя в руки и продолжила объяснения:– Участники ритуала питают его своей силой через песни, танцы, кровь, сплетают нити собственных душ так, что получается единая сеть, соединяющая взывающих с лоа. Этот колдун оказался настолько могущественен, что сумел дотянуться до каждого, используя эти нити как поводок. Я заслужила справедливое недовольство твоего покровителятем, что втянула в церемонию тебя, – жрица непроизвольно дотронулась пальцами до виска, и я только сейчас заметил на нем багровый ветвистый след, словно от удара молнией.

– Чем больше могущества, тем тяжелеерасплата за самонадеянность, – пожал плечами фейри, косясь отчего-то в мою сторону.

Я же временно выкинул из головы разборки колдунов и существ разных конфессий и попытался мыслить здраво.

– Ты понял, кто он? – спросил я Донни.

– Нет, я, знаешь ли, был немного занят, вызволяя из его лап одного чрезмерно любопытного юнца. – Ответ прозвучал язвительно даже для фейри. Так может говорить только тот, кто смертельно устал.

Я окинул патрона более внимательным взглядом – и его томная, ленивая поза показалась мне вынужденной уступкой слабости, а деланно-бесстрастное лицо – излишне бледным и осунувшимся.

Это открытие отозвалось острым беспокойством. Не похожим на жалость, нет… Скорее на того вида тревожность, какую испытывают дети, когда осознают, что взрослые отнюдь не всесильны.

Поэтому я не стал озвучивать так и норовящие соскочить с языка слова о том, что я никого ни о чем не просил. И вместо этого произнес почти примирительно: