В 2016 году, на волне движения #MeToo, это признание вызвало скандал. Джессика Честейн написала: «Я чувствую отвращение». Крис Эванс: «Я чувствую ярость». Но кинокритик Армонд Уайт парировал: «Экранное насилие не равно насилию настоящему… Искусство имеет право быть невежливым».
Кто прав? С одной стороны, мы получили великий фильм. С другой – ценой этого величия стала травма молодой актрисы. Можно ли оправдывать средства целью? Вечный вопрос.
Другой пример – фильмы, где страдают животные. На съемках «Бен-Гура» (1924) погибло до 150 лошадей. Анджей Вайда без последствий сбросил живую лошадь со скалы в фильме «Пепел». В XXI веке это уже невозможно. Ларс фон Триер, решивший убить осла в «Мандерлее», лишился актера Джона Си Райли и теперь использует спецэффекты. А сериал «Фарт» закрыли из-за случайной гибели трех лошадей на съемках, несмотря на то, что продюсеры клялись, что соблюдали все протоколы безопасности лучше, чем на реальных ипподромах.
Мы меняемся. Этические нормы эволюционируют. Искусство, которое вчера считалось гениальным, сегодня может быть признано преступным. Это нормально. Это значит, что мы растем.
Свет погас окончательно. Девушка продолжала:
Подводя итог этому затянувшемуся разговору, попробуем ответить на главный вопрос: зачем нам, людям XXI века, искусство, которое показывает насилие? Разве мало его в новостях? Разве мы не устали от крови, льющейся с экранов смартфонов?
Ответ парадоксален: именно поэтому и нужно. Потому что новостное насилие – это насилие бессмысленное. Оно бомбардирует нас образами страданий, не давая времени их осмыслить. Оно вызывает либо привыкание (мы перестаем реагировать), либо травму (мы не можем это переварить). Оно не оставляет нам пространства для рефлексии.
Искусство – это машина времени. Оно останавливает мгновение. Оно дает нам всмотреться. Оно заставляет задавать вопросы.
Современный театр, как пишет исследователь Елена Четина, «манифестирует насилие как необходимый элемент художественной структуры… Провокативная эстетика «театра жестокости» актуализируется в новейшем социокультурном контексте» . Игра с категориями «жестокого» и «безобразного», демонстрация социальных и психологических травм – это способ усилить «горизонтальное» измерение реальности, показать, что мы живем не в гламурной открытке, а в мире, где боль реальна.
Итальянский философ Джорджо Агамбен писал, что свидетель – это фигура нашей эпохи. Мы все свидетели. Но свидетельствовать – значит не просто видеть, а помнить и передавать. Искусство насилия – это искусство свидетельства. Оно говорит тем, кто придет после нас: мы видели это. Это было с нами. Не допустите, чтобы это повторилось.
Конечно, велик риск, что эстетизация насилия превратится в его прославление. Что граница между исследованием тьмы и торговлей тьмой будет стерта. Что зритель придет не за катарсисом, а за острыми ощущениями, как в средневековый цирк уродов.
Но здесь вступает в силу ответственность художника. И ответственность зрителя. Искусство не обязано быть нравственным в школьном смысле этого слова. Но оно обязано быть честным.
Франсиско Гойя, создавая «Бедствия войны», не эстетизировал насилие. Он кричал от боли. Он показывал, что война – это не парад победителей, а груды изувеченных тел и отчаяние матерей. Он не смаковал кровь, он фиксировал правду. И эта правда оказалась искусством высшей пробы.
Василий Верещагин, писавший ужасы русско-турецкой войны, тоже не получал удовольствия от своих сюжетов. Его «Апофеоз войны» – гора черепов посреди пустыни – до сих пор висит в Третьяковке как вечное напоминание о том, что любая война – это смерть и только смерть. Когда кто-то из генералов спросил Верещагина, зачем он пишет такие ужасы, художник ответил: «Чтобы перестали воевать».
Наивно? Возможно. Но в этой наивности – суть.
В класс ворвалось пара голов. Ноль реакции. Сбой? Возможно.
Насилие – одна из граней искусства. Но не потому, что искусство любит смерть. А потому что искусство любит жизнь так сильно, что не может отвернуться от её изнанки.
Художник, изображающий боль, – это не садист. Чаще всего это человек, который кричит за всех нас. Который берет на себя труд смотреть в бездну, чтобы мы, если захотим, могли заглянуть туда вместе с ним, но в безопасных условиях музея или кинозала.
«Мы не получаем удовольствия от жестокости как таковой, но смакуем ее изображение», – пишет Скотт Нетерсоул. Почему? Потому что в этом «смаковании» есть познание. Мы учимся различать оттенки зла, чтобы лучше понимать добро. Мы учимся распознавать насилие в его зародыше, чтобы, не дай бог, не пропустить его, когда оно придет к нам под видом справедливости или порядка.
Искусство превращает хаос насилия в гармонию смысла. Оно не оправдывает жестокость. Оно даёт ей имя, форму и границы. И тем самым делает её менее опасной. Потому что самое страшное насилие – это то, о котором молчат, которое не осмыслено, которое происходит в тишине всеобщего равнодушия.
Поэтому, когда в следующий раз вы увидите в музее или кино сцену, от которой захочется отвернуться, – задержитесь на секунду. Не для того, чтобы насладиться чужой болью. А для того, чтобы спросить себя: что этот художник хочет мне сказать? О чём он кричит? И может быть, в этом крике вы услышите эхо собственных страхов, собственной боли, собственного человеческого опыта.
Конечно, было бы иллюзией полагать, что искусство способно остановить насилие. «Апофеоз войны» Верещагина не предотвратил ни одной войны. Фильмы о Холокосте не остановили геноцид в Руанде. Кинхольца хотели сжечь, а не благодарить за пророчество. Искусство – плохой проповедник. Оно не лечит, не спасает и не перевоспитывает. Но у него есть другая, более скромная и более важная функция: оно не дает нам забыть, что мы знали. Оно фиксирует показания. И когда насилие придет снова – а оно придет, – у нас не будет права сказать: «Мы не знали».
Публика сменилась. Теперь за партами сидели люди повзрослее. Из тех, кто ещё мог сидеть. Аппарат щелкнул снова.
Бегство
Я знал её уже год. Ну как знал – видел. По четвергам и пятницам. Русский и литература.
Кажется, я задремал. Пересменка – двадцать пять минут пролетело. Задница затекла. Звонок я не услышал, но, кажется, именно он меня и разбудил. Поднялся, и весь класс последовал моему примеру. Мне бы очень хотелось так думать, но именно в эту минуту открылась дверь, и она вошла.
Поздоровались, сели. Она улыбнулась. Ямочки – милый дефект. Значит, что-то задумала. Значит, снова придётся рвать пару листков из середины. Угадал. Достал тетрадь. Когда-то в ней было девяносто шесть страниц, теперь меньше половины. Кто-то попросил поделиться. Я мотнул головой. Если мне хватило мозгов купить такую, почему другим – нет? Всё же просто.
Мел скрипнул. Она вывела: «Кем я…» – продолжать было не нужно. Я подпёр щеку рукой. Чернило осквернило расчерченную линиями бумагу.
Если повезёт вырасти. Точнее, если я ничего с собой не сделаю до того, как закончу институт, если вообще поступлю… Так вот. Если я вырасту – хочу стать дураком.
Ибо пустота взирает на пустоту. Бог ушел, и на троне из мусора воссело ничто, коронуя само себя пластиковым венцом.
Вот какова правда: человек вышел на торжище и продал душу за возможность смотреть, как другие продают свои. Лица в толпе – это лица спящих, бредущих во сне, и каждый видит сон о том, что он не спит. Они трутся плечами в вагонах подземных поездов, и между ними расстояние больше, чем между звездами. Руки, сжимающие стеклянные амулеты с синим свечением – в них они ищут пророчеств, любви, войны, но находят лишь собственное отражение, разбитое на миллионы пикселей.
Звери научились говорить. Но говорят они только о цене. Цена на кровь, цена на пот, цена на невинность, упакованную в целлофан. Торг идет круглосуточно, и ветер уносит прах тех, кто не смог заплатить. Деньги стали богом, но бог этот нем и слеп, он лишь пересчитывает свои жетоны в бесконечных подземных хранилищах.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
