Дмитрий Зименкин – Ложь войны. Исповедь военкора: документальная военная проза (страница 4)
– Они тут начали стрелять 155-миллиметровыми снарядами, 152-миллиметровыми кассетными сюда же. Главное… – Сова замолкает, прислушиваясь к небу. – Коптер приближается. Надо идти, а то сейчас кассетными опять начнут х*ячить.
Заскакиваем в посадку, а там обычные, ничем не примечательные блиндажи – какой же это Кремль? Но зато уютно, без пафоса и официоза. Мужчины сидят под рябиной, мирно обедают на свежем воздухе: картофельное пюре с копченостями, порошковое, которое развели кипятком, но ведь какое аппетитное! В миг заряжаемся от бойцов спокойствием и умиротворением. Доброволец с православным крестом на шее и позывным Попович читает вслух письма от российских детей.
– «Я знаю, как вам тяжело. Но мы должны их победить. Знаю, что у вас все получится. И я желаю вам здоровья и смелости». Можно вот так посидеть, почитать письма, и оно как-то на душе спокойно становится, – признается мне Попович. – У меня самого дочка 6 лет. Думаю, а, может, и моя скоро напишет…
Обязательно напишет. А лучше пусть обнимет отца, вернувшегося с победой домой. Но пока им приходится держать фронт, а нам возвращаться в тыл. С передовой выбираемся пешком и при свете дня это почти безумие, но мы решили, что уходящая в тыл малая группа из трех человек не вызовет большого интереса у противника, пожалеют снаряда на нас… Ну, так себе аргумент, соглашусь. До Зайцево где-то час ходьбы, 6 километров рискованного пути в броне и с вещами. Fpv-дроны принято называть «камикадзе», но на самом деле, смертники-камикадзе, готовые рисковать жизнью ради своей цели, сейчас это мы!
P. S. Пройдет время, и Жузик переведется в 85-ю бригаду, там получит ранение в голову, травму позвоночника и больше 9 месяцев пролежит в госпитале, а потом уже не в самом идеальном состоянии здоровья снова отправится воевать.
В одном из штурмов Клещеевки ранят Леху Малого. И хотя ранение будет средней тяжести, ему все-таки повезет. Потому что не все его товарищи вернутся оттуда живыми.
Через четыре недели после нашего октябрьского знакомства в землянке погибнет и Перун. Он будет строить блиндаж, его настигнет осколок 120-й мины и нанесет ранение, несовместимое с жизнью. Супруга сможет получить останки и похоронить мужа только в декабре. «Жизнерадостный, добрый, любящий, – напишет она мне в письме. – Мы всегда были вместе, куда он, туда и я: в магазин, в гараж, куда угодно. Мечтали в старости гулять по парку, держась за руки». Перун ушел в вечность, пополнив небесный воинский пантеон. Светлой памяти!
Позднее погибнет Серега Белаз после ракетного удара по пункту временной дислокации батальона.
374-я ОСБ примет участие во множестве штурмов. И однажды понесет большие потери на северском направлении. После этого батальонный медик с позывным Санта, который будет вытаскивать раненых, напишет такие строчки:
«Все почти полегли», – нет страшнее фразы для бойцов. «Все почти» – это множество людей, ставших самыми близкими в жизни: настоящие друзья, братья. Это равноценно той трагедии, когда разом погибает большинство членов семьи. Терять своих – вот что самое тяжелое для бойца на войне.
Судьба этих ребят сложилась вот так. Кого-то больше нет, а кто-то продолжает воевать. А что еще будет впереди, не известно никому, кроме Бога. Но уже точно эти люди, которых мы встретили под Клещеевкой в тот день, навсегда останутся в истории вот такими сильными, бесстрашными, неунывающими, мечтающими о мире, о возвращении домой, но годами продолжающими воевать за Победу до последней капли крови, но всегда живыми. Вот для этого мы дошли до самой клещеевской «железки», забравшись на линию боевого соприкосновения. И позже комбат Круглый признался мне, что пустил нас туда для того, чтобы поддержать ребят: ведь они неделями без связи, в этих землянках тесных, казалось бы, Богом забытые в этом гибельном краю. Им очень важно было увидеть вдруг этих двух запыленных журналистов из Москвы, узнать от гостей из далекого мира, что их, защитников Родины, там, на гражданке, не только не забывают, но и, наоборот, за них переживают всей страной, ежедневно штудируя телеграм-каналы: как там, пацаны под Клещеевкой, какие новости? Да и просто мы нужны были, как ниточка, связывающая бойцов с их семьями. Сколько жен и матерей вдруг увидели, что их родной, не выходивший на связь уже которую неделю, жив и здоров, сколько детей и внуков смогли сказать окружающим: «Вот, по телевизору моего папу, моего дедушку показывают, он настоящий супергерой!» Это ли не главное в нашей военкорской работе?..
До Москвы на своей одной
Эта американская «противопехотка», на которую я едва не наступил, все не давала мне покоя. Не то чтобы навязчивой мыслью была, совсем нет, но иногда всплывала в памяти с одним и тем же вопросом: а что, если бы я тогда все-таки лишился ноги? Карьера пошла бы под откос, я не смог бы делать многие привычные физические вещи, мое тело, как принято говорить, стало бы моей тюрьмой до конца дней? Каково оно вообще?
Поднимаю правую ногу и через 30 секунд понимаю, что на одной-то даже стоять тяжеловато, не то что совершать какие-то действия. Ищу ближайший упор. Вот, стена. Но дальше нужно идти. А если вдруг под рукой нет костыля, но идти нужно? Ну-ка… Пробую. Хм… Это уже и не походка получается, а прыжки какие-то, далеко так не упрыгаешь. А по лестнице как подниматься? А женщине своей помочь или ребенку? Или это им придется тебе помогать. Не дай Бог! И что, полноценная жизнь на этом бы и закончилась? А зачем тогда жить? Лучше уж сразу, чтобы на месте миной прихлопнуло или, в крайнем случае, уже прикованным к больничной койке принять бы укол эвтаназии, да и заснуть навеки…
У луганского магазина я периодически вижу одного и того же парня. Уже который год он приходит туда в выходные, стоит, опираясь на костыль, и просит милостыню у прохожих. Вот такой образ и пугал меня, именно подобная картина унизительной участи попрошайки возникала в моей голове каждый раз, когда речь заходила об инвалидности. На подсознательном уровне. С самых ранних лет. Эта неправильная ассоциация с инвалидностью въелась в мой мозг с детства. Но реальность все-таки иная. Поэтому, когда я иду мимо того луганского парня, то отвожу от него взгляд. Не из брезгливости или жадности, нет. А потому что он уже давно профессиональный попрошайка (намеренно не называю его нищим, потому что не знаю его доходов, неизвестно, намного ли они уступают зарплатам обычных работяг). Намеренно ходит к магазину, не используя протез. Хотя все инвалиды в России такими конструкциями обеспечены. Да, протезы бывают разного качества и уровня, бывают дорогие, спортивные, но каждый российский инвалид может бесплатно получить стандартный протез, на котором можно научиться нормально ходить, без помощи костыля. Было бы желание. И если молодой человек без ноги, житель крупного города, не какой-то опустившийся маргинал, а приличный с виду гражданин, много лет ходит попрошайничать к магазину на костыле, значит он оставляет протез дома, намеренно его не надевает. И день ото дня, месяц за месяцем, год за годом выходит на пару часов в людное место и ловит ваш взгляд глазами, а, установив зрительный контакт, начинает жалобно просить деньги. Не от безысходности, а просто потому что сделал попрошайничество своей работой. Для него это даже не унижение. Обычные психологические приемы и лицемерие. Игра. Он даже голос специально изменяет. Однажды я заметил, что парень-попрошайка присел и стал собирать деньги из лежащей на асфальте шапки – нельзя ведь, чтобы в ней скапливалось слишком много денег, люди увидят, что там больше, чем у них в кошельке, давать перестанут. Собрал, встал, уперевшись костылем, но, когда начал засовывать деньги за пазуху, случайно выронил пару купюр на тротуар. И непроизвольно выругался на себя матом, да таким уверенным наглым тоном, что стал примерно понятен тип его характера. Подобрал деньги и снова завел свою жалобную песнь, медленным, потерянным голосом. Знаю, что профессионал, а все равно глаза отвожу и как-то неловко становится, что не подаю, екает внутри рефлекторно. Вот парадокс.
Несколько по-другому я смог взглянуть на проблему потери конечности, когда мы по работе заехали в столичный Центр инновационных технологий в ортопедии. Президент тогда встречался с бойцами СВО, пережившими тяжелые ранения и уже вернувшимися к жизни благодаря врачам и современному протезированию. Тогда я как-то успокоился, уверив себя, что жить на протезе можно вполне себе сносно, почти как раньше.
Боец сфотографировался с Владимиром Путиным, пожал ему руку и отходит в сторону. Спрашиваю его больше по-братски, чем как подобает участнику президентского пула в строгом костюме:
– Че, как оно?
– Волнительно! – отвечает парень с улыбкой, поблескивая испариной на лбу. – Даже больше мандража, чем там.
– Ага, есть такое, – соглашаюсь с ним, ведь недавно сам был на его месте. Тоже волновался на встрече с Путиным, потел, переживал сильнее, чем в любых самых опасных ситуациях на передовой. Это волнение другого характера. С Путиным оно сильнее, но приятнее и торжественнее, конечно. Хотя ВВ и умеет располагать к себе, убирать барьеры и дистанцию, но ответственность на таких встречах все равно очень довлеет над участниками.