Дмитрий Зименкин – Dневник Z (страница 23)

Но след американских кураторов в библиотеке будущих правоохранителей куда значительнее: книга о холодной войне бывшего посла США в России МакФолла, биография Барака Обамы, издание про Джорджа Буша-младшего. По иронии рядом лежит книга Роберта Джей Лифтона «Технологии промывки мозгов».

Эта промывка украинских мозгов шла десятилетиями с подачи американских фондов Сороса, «Поддержки демократии» и многих других. Многие молодые руководители нынешней Украины — это люди, выросшие на учебниках Сороса. Теперь они проводники этого курса и идеологии. Цель курса прагматична. Бизнес и ничего личного. Почти весь чернозём Украины беспрепятственно распродан западным компаниям. Так же безропотно украинцы отдают и остатки своей промышленности. Как отдали суверенитет, а за ним и жизни своих граждан в той бессмысленной войне против России. Отдали будущее своей страны. И об этом обязательно напишут в учебниках истории. Но не факт, что эта история не закончится для Украины её полным исчезновением.

3 сентября 2022 г

Северодонецк и Лисичанск словно держатся за руки. Они сцепились мостами через реку Северский Донец и так неотделимо стояли вместе несколько десятилетий. Пока не пришла война и не разделила их, как и всё население Украины. Разорвала их связующие нити взрывами и снарядами. Мы подбираемся к одному из мостов — Павлоградскому. Тот, что лежит сразу за освобожденным северодонецким предприятием «Азот». Его повредили российские артиллеристы, аккуратно сложив пару пролётов, не затрагивая опоры. Это сделали ещё в мае, чтобы отрезать снабжение группировки ВСУ.

Не доезжая до начала переправы, находим украинский «Козак», выгоревший дотла. Температура огня была настолько высокая, что даже бронированные стекла машины оплавились, как пластмасса, и превратились в крепкие кристаллы, сосульками свисающие в салон. Дальше в траве оторванная танковая башня, чуть поодаль траки. Брошенный украинский блокпост, в котором валяется тюбик из-под антицеллюлитного крема. Забавно.

Павлоградскому мосту достается не впервой. Он уже битый боец, как говорится. Шестидесятилетний ветеран. Был поврежден ополченцами в самом начале гражданской войны на Донбассе. Через пару лет украинские власти его восстановили за полтора миллиона евро. Висит даже памятная табличка: «Этот мост отремонтирован за счет средств Евросоюза». И вот он снова разрушен. Европейские деньги на Украине в очередной раз вылетели в трубу. Теперь его придется ремонтировать уже российским мостостроителям. Но нужно дождаться, когда в ЛНР будет окончательно безопасно.

— Отогнали этих… т-товарищей, защ-щитников укр-раинских, — с пренебрежением и упором на согласные говорит о ВСУ старик из соседнего частного дома. Не дедушка, а именно такой бодрый стильный старик: серая роба на белый джемпер, серая же шапка в тон и тёмные очки-хамелеоны.

— Как дом ваш? — интересуюсь насущным для него. — Что-то сейчас восстанавливаете?

— Пытаемся своими силами чем есть, тем и залепить. Получу пенсию, буду что-то думать, а пока — что где найдёшь. Там кусок железяки, тут — древеняки. Что-то где-то прибьёшь.

— Пенсию российскую еще не получали? — спрашиваю, вспоминая других пенсионеров Северодонецка, уже получивших деньги от РФ. — Там за пять месяцев сразу выдают. Задним числом.

— Ну, не знаю, что там выдают, я ещё не получал. Но оформил. В конце сентября, сказали, должны выдать пенсию.

У старика такой уверенный командный голос. И тут из-за забора звучит другая команда:

— Вова, давай домой! — жена.

— Щас! Подожди, — гаркает на супругу муж.

— Иди, нужна помощь! — не отстает женский голос.

— Щас иду, я тебе сказал! — по-командирски рявкает супруг. А та знай своё, пищит:

— Вова!

Я улыбаюсь, развожу руками, ну, мол, жена, что поделать, ступайте. Жмём руки, расходимся. Позже понял. Она загоняла Вову домой, потому что слышала последнюю часть нашего интервью и, вероятно, опасалась, что мужчина наговорит чего-нибудь лишнего. Боязнь по привычке. При Украине попасть за слово в подвал СБУ было в порядке вещей. А может, жена не исключала, что ВСУ обратно вернутся в город. Кто ж её теперь поймёт.

У отступающих из Северодонецка вэсэушников не оставалось вариантов, как только форсировать быстротечный Северский Донец. Пытались наводить понтонные переправы. Наши им не давали. На противоположном берегу видим прибитый к кромке побитый понтон и застрявший грузовик с прицепленным катером.

— С той стороны реки пытались понтон спускать, выравнивать катером, — рассказывает мужчина в спортивной куртке. — Но не успели. Начали крыть «градами».

— Они там дежурили, костер горел, — делится со мной худощавый дедушка в вельветовой куртке и китайской бейсболке. — С той стороны приплывали, смотрели так. Один военный со мной тут сидел на лавке, разговаривал…

Его перебивает кошачий писк.

— Это Сонька, кошка, — будто оправдывается старичок. — А это усадьба сына моего. Он в Чехии. По работе. Как война началась, его из города фирма и направила в Чехию. Невестка, внук и внучка в Киеве, а сын в Чехии.

— Не мобилизуют его? — спрашиваю.

— А он белобилетник. И старший сын, и меньший белобилетники. Меньший — на инвалидной группе, а у старшего плоскостопие.

— Когда же вы увидитесь? — мне становится жалко одинокого старичка.

— Не знаем даже. Если ещё доживём до встречи. Потому что и здоровье не то, и настроение не то. Я вон какой стал, — мужчина сжимает щеки рукой. — А была морда! Вот за эти полгода, как война началась. И все говорят: «ты похудал». Козе понятно! А нервы какие напряжённые постоянно. А бомбили как! Мы в погребе сидели, я вышел покурить, не буду ж при женщинах курить в погребе. Вышел, а оно как дало — взрыв. Мина в железный гараж соседей. И пожар. Потом наш гараж загорелся. Хорошо я там технику повытаскивал: скутера, мотоблок, насосы. Больше ничего не успел. Всё сгорело. И в погребе столько еды было, всё сгорело! Всё! Как будто кто-то облил бензином. Это уму непостижимо.

Покидая Северодонецк, подумал, что война, несмотря на отсутствие артобстрелов в этом городе, всё еще живёт. Вот в таких разрушенных промзонах и разбитых кварталах живёт. Люди ждут восстановления домов и мирной жизни. Но чтобы начать возрождение, нужно чуть дальше отодвинуть фронт. Пока он всё еще угрожающе близок.

4 сентября 2022 г

Город красят люди. Даже изуродованный войной, даже накрытый при этом грязной пасмурной драпировкой и неясными перспективами. Но вот встречаешь какого-то яркого человека и всё вокруг расцветает. Потому что он настроение хорошее дарит.

Северодонецк встретил нас в образе женщины. Тёмное болоньевое пальто с надписью «Fashion», вышитое стразами на воротнике, короткополая шляпа из лакированного кожзама, украшенная десятками перьев. Она пытается помочь в парковке нашей машины, хотя мы в этом не нуждаемся. Но её кривая милая улыбка заставляет нас ей довериться. Я, кстати, тоже кривовато улыбаюсь. Так же. Мы ведь не японцы, нас никто не учил улыбаться симметрично.

— Какая вы стильная! — делаю ей искренний комплимент.

— Да, — прикладывает ладонь к виску на манер воинского приветствия.

— Вы как индеец прям! — говорю ей с улыбкой.

— Конечно, — говорит она, съедая многие согласные звуки.

— Как дела у вас? — спрашиваю женщину-индейца.

— Ничего, нормально всё, — блаженно отвечает добрая северодончанка. — Благополучно всё.

Даём ей немного денег за услуги парковщика и идём на местный рынок. Сейчас это еще и центр обмена информацией. В городе по-прежнему нет мобильной связи, телевидения, и временную альтернативу этому даёт МЧС. Прямо с колёс на огромном экране транслируют записи выпусков российских телеканалов, луганских новостей и сводки Минобороны: «Увеличено количество военных патрулей и выставлены дополнительные посты на въезде в город», — вещает монотонный голос Конашенкова, официального рупора ведомства.

На него внимательно взирает седой мужчина в очках, в стеганке и с рюкзаком.

— Я с Украины приехал пару недель назад. Из Черкассов. Ждал, пока исполнится шестьдесят лет, чтобы вернуться домой, — говорит он.

— Почему шестьдесят лет? — не понимаю его.

— Потому что до шестидесяти лет не выпускают, — объясняет мужчина. — Четыре месяца приходилось слушать украинскую пропаганду, это очень тяжело. Пытался там читать между строк, делить на три, на два. Российского телевидения нет, глушат даже наши спутниковые каналы.

Идём на рынок. Там можно купить почти всё необходимое: овощи, зелень, мясо, рыбу, хлеб, сладости и сигареты. На доске объявлений предлагают «заколотить окна», продать генератор, вывезти на Большую землю. С ними соседствует листовка о розыске Светланы Ступаченко. Подпись: сын.

В Северодонецке всё еще нет электричества, газ лишь у жителей нескольких адресов.

У кого-то дома и вовсе разрушены. Заходим в гостиную Марии Герасимовны, а там нет стены.

— А когда восстановят? — вопрошает старушка.

Мне трудно ответить ей, что «никогда», такой дом, и без войны ветхий, только сносить. А сам говорю:

— Придут специалисты, сделают замеры, а там видно будет, — в душе надеюсь, что придут скоро, женщине предоставят временное жилье и выдадут сертификат на приобретение нового. Ночи уже прохладные, осень на дворе. Неподалеку на мемориале Победы в Великой Отечественной войне впервые за долгое время зажигают вечный огонь. Лично у меня на душе немного теплеет. Теперь перевести бы это символическое тепло в практическое.