Дмитрий Жуков – Земледельцы (страница 54)
За прошедшие с тех пор почти 50 лет намного расширилась коллекция хлопчатников, ученым стали доступны тысячи новых его форм. Во многом уточнена и зайцевская классификация. К двум его группам (теперь их называют подродами) Ф. М. Мауэр добавил третью — австралийскую. Впрочем, австралийский хлопчатник до сих пор изучен очень мало.
Но основы разработанной Зайцевым классификации остались незыблемыми.
В работах по систематике Зайцев избегал использовать понятие вида; в этом, думается, сказалась большая осторожность ученого. Слишком злоупотребляли этим термином его предшественники, благодаря чему важнейшее понятие биологии оказалось настолько запутанным, что разные авторы вкладывали в него различный смысл. Над этим вопросом много думал Николай Иванович Вавилов и в конце концов опубликовал одну из самых блестящих своих работ — «Линноевский вид как система», в которой дал такое определение вида, которое и в наше время принято большинством ученых. Но работа эта была написана уже после смерти Г. С. Зайцева.
Считал ли Зайцев свои подгруппы видами или полагал, что каждая из них подразделяется на несколько видов, остается неясным. Возможно, он и сам для себя не окончательно решил этот вопрос. Но Гавриил Семенович вовсе не ограничился разделением рода «госсипиум» на четыре подгруппы.
Он дал подробную характеристику внутреннего разнообразия всех четырех подгрупп, однако в основу положил не традиционный принцип деления на подвиды, разновидности и еще более мелкие единицы, а принцип, основанный на законе гомологических рядов.
Зайцев показал, что признаки во всех четырех подгруппах хлопчатника повторяются параллельными рядами, хотя каждая подгруппа и выявляет особенности, по которым их легко отличать друг от друга. Он привел таблицы рядов параллельной изменчивости и пришел к выводу, что «все указанные четыре группы хлопчатников выявляют полный параллелизм почти во всех признаках качественного и количественного значения, представляя очень хорошую иллюстрацию к закону гомологических рядов Н. И. Вавилова».
При перепечатке статьи «К классификации рода Gossypitim» в сборнике «Избранных сочинений» Г. С. Зайцева (1963) от имени редколлегии сделано примечание, в котором оспаривается ее центральное положение. В примечании говорится, будто бы, «основываясь на ботанико-агрономических признаках хлопчатника, можно лишь подчеркнуть большую условность этого закона» (то есть закона гомологических рядов). Однако не все члены редколлегии были согласны с таким примечанием. В архиве Ф. М. Мауэра сохранилась подписанная им копия «Замечаний к «примечаниям» И. С. Варунцяна к избранным трудам Г. С. Зайцева».
Ф. М. Мауэр писал: «С этим пространным примечанием
«Эта маленькая работа представляет шедевр исследования культурного растения». «Вся особенность заключается в том, что это исследование является действительно всесторонним, основанным на глубоком знании экологии данного растения, отношения его к теплу, свету, влаге, притом в аспекте не только стационарном, а в аспекте географии, в связи с географией распределения хлопчатника <…>. Я могу заявить совершенно определенно, со всей ответственностью за каждое слово, что действительно более глубокого исследования по хлопчатнику мы не имеем во всей мировой литературе»[34].
Так говорил Николай Иванович Вавилов на траурном митинге по случаю внезапной кончины Г. С. Зайцева. А полутора годами раньше, получив от него эту статью, он писал Гавриилу Семеновичу: «Работа превосходная, с большим интересом запоем прочитал ее. У меня большое желание немедленно ее напечатать даже без рисунков, она и так хороша <…>. Послезавтра уже пошлем Вам русскую корректуру. Это Вам лучшее доказательство оценки нами Вашей работы. Работу, думаю, необходимо полностью перевести на английский язык»[35].
А через два месяца Николай Иванович писал:
«Надо Вам теперь всерьез приниматься за монографию. Проблемы влажности, все это важно; но для того, чтобы имя Ваше было бессмертно, нужна хорошая ботаническая монография, и пора за нее приниматься».
Поначалу Гавриил Семенович не знал, как подступиться к такому большому и ответственному труду, но постепенно контуры будущей монографии стали складываться в его голове. В сущности, он многие годы готовился к этой работе и написать ее мог в сравнительно короткий срок.
«Для выяснения вопроса о происхождении хлопчатника, — говорил на траурном митинге Н. И. Вавилов, — ему приходится углубляться детально в историю переселения народов, цивилизаций. Он жадно набрасывается на исторические и археологические сочинения. В истории. в лингвистике он находит ценнейшие факты, подтверждающие общую ботаническую концепцию Нигде еще ни один исследователь хлопчатника не вбирал в себя такого колоссального количества фактов, не делал такого обстоятельного и разностороннего синтеза, как Г. С. <…>. Вся трагедия в том, что эта жизнь прервалась совершенно не вовремя. Трудно представить себе более нелепый факт, ибо через два-три года должна была появиться огромная мировая монография по хлопчатнику».
Нелепая смерть… Эта мысль проходит через все выступления, посвященные внезапной кончине Гавриила Семеновича. Преодолеть все препятствия, которые выпали ему на нелегком пути, выйти на широкую дорогу и быть сраженным из-за нелепой случайности… Трудно представить себе более трагическую судьбу.
И все же «мировая монография по хлопчатнику» появилась, правда, не через два-три года, а через 25 лет после смерти Г. С. Зайцева. Написал ее Федор Михайлович Мауэр.
Став, согласно завещанию Гавриила Семеновича, заведующим Туркестанской селекционной станцией, Мауэр, однако, вскоре был от работы отстранен, а затем переведен в Азербайджан. Верный «зайцевец», он много лет подвергался нападкам со стороны тех, кто считал нужным опровергать все установки Гавриила Семеновича. Монографию свою доктор биологических наук Ф. М. Мауэр писал много лет, почти не получая никакой поддержки. И все же в 1954 году его труд «Происхождение и систематика хлопчатника» увидел свет. В 1967 году вышла книга другого ученика Зайцева — Николая Николаевича Константинова, под названием «Морфолого-физиологические основы онтогенеза и филогенеза хлопчатника».
«Нет, друг мой, смерть берет не все», — записал некогда Ганя Зайцев в своем дневнике, споря с Иваном Быковым. Немало мудрости заключено в этих простых словах.
Глава десятая
Старый ивановский дом весь скособочился после последнего ташкентского землетрясения. С тех пор, похоже, его ни разу не ремонтировали. В нем протекает крыша, со стен во многих местах обвалилась штукатурка. Внутри дом не раз перестраивался, большие залы делились на клетушки временными перегородками; временные перегородки так и остались постоянными. Великолепный просторный балкон во втором этаже тоже обезображен перегородками. Жители дома ждут не дождутся, когда его, наконец, снесут, а им предоставят хорошие, современные квартиры.
Жителей этого дома давно пора переселить, а вот сам дом сносить жалко. Небольшой ремонт, и он еще долго мог бы простоять. Какой отличный Музей истории советского хлопководства можно было бы открыть в нем — здесь ведь эта история начиналась. Вокруг все можно было бы оставить нетронутым: заросли акации, остатки старого дувала во дворе, убогую постройку, служившую некогда конюшней…
Посетители музея после осмотра экспозиции могли бы выходить на балкон, и перед ними открывались бы широкие дали. В иные дни после дождя на горизонте удавалось бы разглядеть снеговые вершины далеких гор. А внизу нес бы с рокотом воды старинный арык Бозсу, прорывший за много столетий в мягком лёссовом грунте такое глубокое русло, словно это не искусственное сооружение, а полноводная река.
На этом балконе любил в сумерках посидеть с книгой Гавриил Семенович, здесь собиралась семья, здесь принимал он Николая Ивановича Вавилова и других гостей.
Жизнь станции была полнокровной и разнообразной. Зимой она, правда, затихала, особенно в то время, когда директор уезжал в Москву и Ленинград. Зато летом, когда прибывали со всех концов страны практиканты, станция превращалась в нечто среднее между цыганским табором и военным лагерем.
30—40 практикантов разместить в стационарных помещениях, конечно, нельзя было, поэтому для них разбивались палатки и ставились юрты. В одной такой юрте в 1925 году жили два друга из Армении — студенты Ереванского университета М. X. Чайлахян и И. С. Варунцян.
Практикантов делили на несколько групп, каждую «приставляли» к какому-нибудь отделу, и они попадали под руководство Ф. М. Мауэра или А. И. Белова, М. Д. Нагибина или С. С. Канаша, С. В. Булгакова или Н. Н. Константинова. Однако все студенты имели и прямой контакт с директором. Гавриил Семенович каждую неделю проводил семинары, на которых делился мыслями по поводу текущей работы, планами и общими соображениями.
Нельзя сказать, чтобы он был очень доступен.
Его суховатая прямая фигура, неизменно серьезное выражение лица, строгий взгляд сквозь поблескивающее пенсне не располагали запросто вступать с ним в беседы.