Дмитрий Захаров – Репродуктор(ы) (страница 3)

– Люди неисправимы! – любит довольно повторять Мерлин.

Герману же кажется, что это, к сожалению, не так.

Смешно и другое. Герман в разных источниках читал, как до войны, когда еще не были запрещены компьютерные сети, думали, будто эти самые сети и гуляющий по ним искусственный интеллект однажды позволят контролировать каждого. Боялись такого, много книжек написали, споров наспорили. А на самом деле каждого контролирует Лёха. Ну, не каждого, конечно. Каждого Лёха ленится.

– Привет, Алексей, – поприветствовал коллегу Герман. – Чего сияешь? Неужто из-за Мохнатова?

– Да какой Мохнатов, – махнул на Германа рукой Лёха. – «Жужжалка» сегодня снова включилась.

– О! – обрадовался Герман. – И что, что там?

Лёха довольно улыбнулся, неспешно достал из кармана много раз сложенный листок бумаги и зачитал, водя по нему пальцем:

– БАС 331931 ОДЕРЖАНИЕ 9590 ГОРНА.

– Одержание! – воскликнул Герман. – Красиво!

– Ага, – подтвердил Лёха, – всё жужжит, а?

– Точно!

Они радостно обнялись. Лёха захохотал, да так, что потом даже взялся утирать слёзы. Герман тоже почувствовал прилив детской, трудно объяснимой радости, какая была у него, когда они вместе с другими дворовыми ходили пялиться на железную дорогу в игрушечном «Забава». Эта дорога – точно не про тебя: такую дорогущую ни тебе, ни твоим друзьям не купят. А значит, и вытащить вагончики из упаковки, попробовать ладонью, пружинят ли пластиковые горы, увидеть, как локомотив закрутит колесами и протяжно загудит, – не выйдет. Но сама идея, что вот она есть, и однажды всё это – у кого-то на глазах случится, – наполняет ощущением гармонии. Всё в мире правильно, всё складно, да еще и до выходных – рукой подать.

Так и здесь. Даже мысль, что где-то есть эта непонятная «жужжалка» – то ли партизанское радио, то ли военная секретка, то ли хрен знает что, – и, несмотря ни на какое «всем постам!», она живет, дышит в эфир, сыплет непонятными буквами и цифрами и раз за разом уворачивается от тянущихся к ней клешней Старостата, – как бы говорит: ничего, парень, еще спляшем. Дождемся.

И пусть даже «жужжалка» потом окажется какой-нибудь ерундовиной, дурацкой шуткой, сигналом «мертвой руки». Само то, что она есть, что она заставляет этих сиятельных мерзавцев дергаться, – это уже надежда: как ни строй победительное лицо, а в каком-то ухе у тебя жужжит.

Вот и сегодня. И «одержание». И «горна». И цифры. Над ними, конечно, нужно будет отдельно посидеть.

А Мерлин говорит:

– Вот у них там, на площади Защитников, сейчас подгорает.

Это он прав: наверняка подгорает.

– Лёша, ты же сам на них работаешь, – напомнил Герман.

– Да ну, – хмыкнул Мерлин. – Я-то не по-настоящему.

Герман решил промолчать. Те, кого Лёха сдает безопасности, не знают, что он это понарошку. Что Лёша на самом деле – на их и нашей свободолюбивой стороне. Но дело в том, что Лёшино устройство таково, что никакой стороны в нем просто нет, она никогда не была вшита в подкладку внутреннего мира. И если Лёша сейчас ест людей, то вовсе не потому, что ему это особо приятно. Просто мир повернулся той стороной, где каннибализм – успешная стратегия. А повернется другой – и Лёха будет лечить больную лапку котятам и работать с жертвами психологических травм.

Герман раньше с братом Борькой много раз до крика спорил, кто хуже: идейные фашисты – или те, у кого ни ружья, ни знамени, кто сегодня за «Динамо», а завтра – за «Водник». Борька был за фашистов, а Герман – за залипших в вечный трансфер. Однако постепенно его яростная убежденность утратила накал, потускнела. Теперь вот даже усохла до молчания в ответ на Лёхины комментарии.

Мерлин (это, кстати, даже не совсем прозвище, просто сокращенная фамилия) – не то что бы типичный персонаж. Он уверяет, что является прихожанином церкви потопа, а заодно и ее иерархом. Что он, как и Герман, хочет, чтобы вот это всё накрылось медным тазом. Разница только в том, что нужно, чтобы оно накрылось совсем. До Трансформаторных полей. Люди, говорил Мерлин, не очень подходят пейзажу в принципе.

Может, и врет.

Герман с Мерлином еще пару минут потрепались о разном техническом, а потом Лёха пошагал дальше, серьезный он огурец.

Герман думал послушать эфир политмедведя, но этот выпуск у Кимуна оказался на редкость скучным – зачитывались какие-то списки давно забытых медведей-предателей; Герману отчего-то запомнилось не то имя, не то прозвище – Сыромяжка. Слушать это не было никаких сил, Герман сделал обход и еще раз расписался в журнале – теперь уже за время последнего блока информационно-политического вещания. После Кимуна еще раз новости, потом гимн и анонсы на завтра. Финал – в 23:30.

Герман подумал, что неплохо было бы во второй половине смены обойти и верхние этажи, но так и не решил, надо ли. Снова сходил в буфет – теперь за чаем, но нашел там только пакетик «Тропиков». Кажется, официально они определяются как «сладкий напиток». Герман стал размешивать их в кружке, но «Тропики» не желали растворяться – и плавали бурыми комками. От них пахло прокисшим лавровым листом.

Когда медвежья программа закончилась, и Кимун со своими листками исчез в коридорах, Герман, как обычно, с облегчением запер студию, аппаратную, а затем и весь блок, и ушел в одну из корреспондентских, где обычно и пережидал время до выключения всего радиоузла. В большом ньюсруме, нарезанном деревянными перегородками на крохотные отсеки-гробы, гнездился хаос. Здесь на полу валялись обертки от сухого печенья, оставшиеся со времен царя Гороха рваные магнитные ленты, раздолбанные часы и вырванные с мясом страницы книг. На журналистских столах можно было найти фигурку крокодила Гены, тарелки с засохшей едой и шапку корейского земледельца.

Герман сел за компьютер, принадлежавший редактору смены, и взялся читать файл с очередными установками из Старостата. Он время от времени развлекался таким, пусть и сквозь неизбежное отвращение. Невозможно было сказать наверняка, почему для него остается важным, на чем именно клинит старших по пропаганде. Возможно, он каждый раз силился найти приметы неизбежного краха режима, и даже нельзя сказать, что совсем их не находил, – просто эти приметы успели стать чем-то про самого Германа куда больше, чем про конклав Старост.

Первой шла тема отсутствия китайского следа в убийствах в Восточном доке. Надо же, как они до сих пор боятся, что народ поверит в этот Китай, который в словаре рекомендуемых ЦРУ выражений предписывается называть «мифическим». Может, он в самом деле есть? Вот был бы номер! За Китаем шла модернизация школьной программы. Затем – акцент на новых канонах театра. Блоки на темы портовых стачек и учений на Западном полигоне – значит, действительно там много народу погибло. В конце, будто специально для Кимуна, интригующее – «Четыре типа врагов русского народа». Надо будет послушать.

Герман то и дело поглядывал на часы, ожидая, когда цифры доскачут до 23:20, – и, едва это наконец произошло, вышел из ньюсрума и отправился в главную аппаратную. Здесь, среди огромного склада перемигивающейся аппаратуры, он нанес удар в самое сердце Репродуктора. Введя семизначный пароль во всплывшее экранное меню компьютера, он дал команду «Разрешить остановить трансляцию» и дважды ее подтвердил. Компьютер уступил, и Герман сначала выключил его, а потом опустил тяжелую пластиковую ручку настенного рубильника.

Радиомолчание, как обычно, отделило ночь от дня. Вслед за его наступлением начало затухать освещение на центральных улицах, а инфодирижабли, хоть никуда и не делись с площадей, теперь кружили наверху тихими мохнатыми тенями.

Герман тем временем уже был в северном крыле. Он миновал дважды поворачивающий коридор, весь в карандашных портретах «зубров» Репродуктора, нацарапанных детской рукой. Оглянулся убедиться, что никто за ним не идет, – и только тогда сунул в замок ключ, который еще на ходу снял со связки. Нырнул в темную комнату, запер дверь, а затем еще и задвинул засов. На ощупь, два раза перешагнув через ящики и сваленные в кучу старые режиссерские пульты, добрался до столов, где лежал расчлененный труп какой-то списанной вещательной штуковины. Включил маленькую настольную лампу, которая тут же разбросала по комнате рваные тени, и, наконец, плотно задернул оконные портьеры. Так, на всякий случай.

Комната приняла вид пещеры с зажженным в дальнем углу небольшим костром; не хватало только куска мамонта на вертеле. Мамонта не было. В кармане нашлась лишь горсть сухого печенья «Школьное», которое Герман как-то выгреб из редакционной конфетницы. Он бросил пару печенюшек в рот и попробовал разжевать их с минимальными для зубов потерями.

Пройдя к тумбе в углу, он стащил с нее сначала старый телевизор без задней крышки, а затем кусок запыленной пленки. За пленкой обнаружился потертый пластиковый ящик с кучей ручек на передней панели. Герман вытащил из-под ящика объемный серый сверток и аккуратно распеленал массивные наушники. Он сел прямо на пол, нацепил их и щелкнул тумблером; в левом нижнем углу ящика зажегся красный диод.

В «ушах» гудел космос. Гудел без всякого намека на разумную жизнь, которая тем не менее существовала. Герман даже знал, где ее искать. Он принялся крутить ручку настройки вправо – в сторону азиатских частот. Азия по-прежнему была в эфире. Монотонный голос бубнил что-то чуждое, при этом интонационно подпрыгивая и вроде бы даже смеясь.