Дмитрий Захаров – Репродуктор(ы) (страница 2)
Никто не знал, что́ надо в этом случае делать, – и на то, чтобы включить заставку про «технический перерыв», ушло около сорока бесконечных секунд.
А потом «Выводы недели» закончились.
Герман
«Жужжалка»
«Утро» началось на двадцать минут раньше обычного. Сергей долго скреб дверь, но в какой-то момент, отчаявшись, начал возмущенно повякивать. Его чувство голода определенно отказалось перейти на зимнее время. Герман разлепил веки, послушал заунывные призывы кота и со вздохом сел на кровати. За окном еще темно. То есть – уже темно. Пора бы и привыкнуть: всё же третий месяц работы в вечернюю пошел.
Он открыл дверь и впустил полосатого гада, который тут же принялся вертеться около ног и не давать поймать тапки. Кое-как одевшись, Герман отогнал кота вглубь комнаты и отправился на кухню. Заглянул в холодильник, вытащил бутылку воды и сделал два больших глотка. Горло засаднило, но ясности в голове не образовалось.
Герман отдернул занавеску и выглянул в окно: снега пока не было, но народ обрядился в шапки и обернулся шарфами. Еще неделя – и точно придется доставать зимнюю амуницию; а на куртку где-то весной прыгнул еще прошлый кот, и хорошо так ее подрал… Герман всё хотел отдать в починку, но так и не сподобился. А куртка – довоенная еще «Columbia»; сейчас, понятное дело, такую хрен достанешь.
Герман щелкнул кнопкой маленького телевизора, посмотрел на «Втором», сколько времени, и, убрав звук, переключился на развлекательный. Пока готовил омлет с консервной как бы колбасой и наливал как бы кофе, по экрану прыгали юнцы в тельняшках. Кажется, они горланили военную песню, но без звука наверняка не скажешь.
Снова возник Сергей, и начал не только мякать, но и требовательно цеплять когтями ногу. Герман отщипнул ему тушенки и бросил в миску. Кот полученное внимательно обнюхал, но есть не стал, продолжил ходить за хозяином, ожидая, не перепадет ли что получше.
– Хрен тебе, – сказал Герман и состроил коту зубастую рожу.
Опять переключившись на «Второй», сверился с часами – и пошел собираться: до работы 45 минут, но если пешком, это не так и много.
Улица моментально заставила пожалеть, что серый с вязаными ягодками шарф остался в прихожей: по проспекту Энтузиастов сквозил мерзкий холодный хиус, забиравшийся не только под дырявое синее пальто, но и под форменный джемпер. Герман посильнее надвинул вязаную шапочку и постарался дотянуть воротник до самых ушей.
У дверей Репродуктора он долго не мог выудить из внутреннего кармана пропуск, и толстенький усатый охранник – из бывших ментов – очень такой неуклюжести веселился. Герман представил, как перегнется через турникет и съездит гаду замерзшей перчаткой. Но, как обычно, вместо этого стал успокаивать себя, что остались какие-то пара недель. Пара недель – и ничего этого не будет. Вспыхнет всё, как зеленый огонь на Трансформаторных полях, и так же истает.
В коридорах радио «Позывной» уже никого не было: дневная смена разошлась по домам, переход в печатный и телевизионный корпуса закрыли на засовы. Только из вечерней студии слышались голоса, но это как раз нормально – у них еще почти четыре часа вещания.
Герман обошел свое безлюдное королевство, открывая студию за студией, записал в журнале, что по состоянию на 18:30 «выключенное оборудование обесточено, ЦРУ функционирует во 2-м режиме». Аббревиатура козырная. Говорят, когда первый отчет с такой подписью лег на стол в Старостате, был скандал. С тех пор во всех официальных документах сокращения не допускаются, пишут как есть: «Центральный радиотелевизионный узел». Но для внутреннего пользования ЦРУ так и остался ЦРУ.
Заперев вторую монтажку, Герман свернул в буфет – набрать из титана кипятка для «кофе». Внутри тускло горели лампы над выгородкой персонала; кроме того, освещен был и один из дальних столиков. За ним, опершись на одну лапу, а второй водя по разложенным листам бумаги, сидел медведь.
Он казался ненастоящим. Большие скругленные уши вертикально вверх, глаза-бусины и шерсть бурыми аккуратными завитками. Похож на гигантскую плюшевую игрушку куда больше, чем на настоящего туземца. Герман не раз замечал, как новые сотрудники разглядывают медведя, наверняка рассчитывая найти заплатку.
Медведя зовут Кимун, и он работает в отделе политинформации. Говорят, чуть ли не самый старый сотрудник «Позывного», но, может, и врут – сам Кимун разговоры о прежних делах не жалует. Линейщики время от времени пытаются развести его на ля-ля, но толку ноль.
В эфире он очень правильный. Его программа не просто соглашательская, она временами прямо антимедвежья. Над Кимуном ржут даже его коллеги-пропагандоны.
В миру же политмедведь однообразно скребет карандашом у себя в тетрадке да в одиночестве пьет чай у крохотных иллюминаторов радийного буфета. Или сидит, глядя стеклянными глазами в стену, – в общем, ведет обычную жизнь фальшивого медведя.
Берлога у него, кажется, в подвале «Позывного».
– Здравствуйте, Кимун, – поприветствовал медведя Герман.
Бурые завитки пришли в движение, и на Германа глянули два черных глаза. При этом сам медведь вроде бы даже не поменял позы.
– А, Герман Александрович, – пробасил Кимун, – доброго вам.
Он приподнял правую лапу в своеобразном «рот фронт», вдобавок еще и мотнув башкой. Обычно даже во время приветствия политмедведь не отвлекается от своих записей, но тут глаза-пуговицы остались нацеленными на вошедшего. Герман подумал, что Кимун решил из вежливости с ним поболтать, но с ходу не сформулирует тему. Он тут же прикинул – можно ли поинтересоваться у медведя ситуацией с нефтяной экспедицией; телевизор вчера что-то бубнил на эту тему.
– Такая трагедия, – сказал Кимун, – очень соболезную.
– Трагедия? – переспросил Герман.
– Владимир Георгиевич. Говорят, в тяжелом состоянии.
В ответ на никуда не девшееся непонимание Германа медведь рассказал историю про крушение буквально несущей конструкции нынешнего вещания – человека-телевизора Мохнатова. Тот вчера рухнул с инсультом прямо посреди прямого эфира. Это было так невозможно и одновременно воодушевляюще, что Герман испугался, не начал ли он улыбаться. То есть не то что бы он был прямо рад смерти (или что там за нее?) Мохнатова, но просто… А почему, собственно, не рад, спросил себя Герман. Потому что нехорошо радоваться тяжелому недугу человека? Но Мохнатов был для него никаким не человеком. Как человека он его и не знал. Мохнатов был символом. Рупором. Расстрелы, враги, твари, историческая правда, уничтожить, агенты, компетентные органы, молиться на Старосту, прихвостни, конфискация, дегенераты, за горло, давить в зародыше. Вот чем был для него Мохнатов. И какого тогда отказывать себе в радости от его исчезновения?
При этом Кимун говорил о случившемся с такой скорбью, что, казалось, шерстяной хищник вот-вот заплачет.
Интересно, подумал Герман. Вот передо мной сидит медведь – один из тех, кого мы десятилетиями изводим. И сокрушается насчет человека, который требовал взять всех местных к ногтю. Ну не сюр ли?
Кимун оборвал сам себя. Внезапно остановился, как будто что-то вспомнил, посмотрел на часы, извинился, взбил лапами ворох исписанных листов на столе, подхватил несколько верхних страниц и с бешеной скоростью унесся. Наверное, в студию.
Интересно, подумал Герман. Это ж кого теперь вместо Мохнатова посадят орать по воскресеньям? Но кого бы ни посадили, совсем другое кино будет.
Он прошелся по буфету, выглянул в мутное окно, сел за стол Кимуна и взял первый попавшийся тетрадный лист. Бумага походила на пергаментный свиток – выцветшая и сухая, с какими-то малопонятными письменами, она, казалось, вот-вот рассыплется в руках. В нескольких местах слова были обведены кружками, заштрихованы или надписаны единственной отчетливо узнаваемой буквой «Ы». Тут и там вклинивались сноски, восклицательные знаки и какие-то полузвезды. Было совершенно непонятно, что могло вызвать столько эмоций у привычно штрихующего лист медведя. И уж меньше всего это творчество напоминало радийный текст.
Герман еще пару минут поразглядывал медвежьи иероглифы, но так и не понял, писал ли Кимун на русском, просто чудовищно коверкая буквы, или же на каком-то своем языке. Герман, кажется, впервые задумался, есть ли у медведей письменность. Вроде была, хотя ему ни разу не доводилось видеть объявление о курсах медвежьего или, скажем, русско-медвежий разговорник.
Раздумывая над этой странностью, Герман пошел в аппаратную – он любил смотреть эфиры сквозь стеклянный прямоугольник над режиссерским пультом. Это всё равно что попасть на сеанс немого кино: можно представлять, что несущие околесицу ведущие на самом деле поют «Боже, царя храни!» или читают по ролям «Незнайку». А можно самому придумывать реплики и озвучивать утопших в стеклянном «аквариуме» на любой лад…
– Гера, здорово! – по коридору важно вышагивал Лёха Мерлин.
Он в каком-то смысле коллега Германа – тоже бродит вечерами по кабинетам и проверяет. Только Лёхино хозяйство больше сопротивляется. Так-то Лёха всю дорогу был линейщиком, следил за какими-то там кабелями и трансформаторами, – но внезапно вызвался в первый набор контент-инспекторов, когда никто еще даже не успел сообразить, что это такое. Теперь Лёха прочесывает рабочие места и компьютеры. Следит, чтобы ни там, ни там не оказалось чего-нибудь ненужного: копается, запускает программы-анализаторы, бумажки изучает. И странное дело: все вроде знают – и что нельзя, и что́ за это будет, если найдут. И про ползучих гадов по типу Лёхи. А всё равно у него что ни неделя – то улов. На что рассчитывают те, кто прячет не прошедшие реадаптацию распечатки или контрабандную литературу?